36Таня – еще означают телотолько твое, не пуская в делоанестезию рассудка, имигубы свои раздвигая, имяя подвергаю твое огласкев виде последней для тела ласки.37Имя твое расстается с горломсдавленным. Пользуясь впредь глаголом,созданным смертью, чтоб мы пропажине замечали, кто знает, дажесам я считать не начну едва ли,будто тебя «умерла» и звали.38Если сумею живым, здоровымстолько же с этим прожить я словомлет, сколько ты прожила на свете,помни: в Две Тысячи Первом лете,с риском быть вписанным в святотатцы,стану просить, чтоб расширить святцы.39Так, не сумевши ступать по водам,с каждым начнешь становиться годом,туфельки следом на водах тая,все беспредметней; и – сам когда яне дотянувши до этой даты,посуху двину туда, куда ты40первой ушла, в ту страну, где все мыдуши всего лишь, бесплотны, немы,то есть где все – мудрецы, придурки, -все на одно мы лицо, как тюрки, -вряд ли сыщу тебя в тех покоях,встреча с тобой оправдание коих.41Может, и к лучшему. Что сказать бысмог бы тебе я? Про наши свадьбы,роды, разводы, поход сквозь трубымедные, пламень, чужие губы;то есть, с каким беспримерным рвеньемтрудимся мы над твоим забвеньем.42Стоит ли? Вряд ли. Не стоит строчки.Как две прямых расстаются в точке,пересекаясь, простимся. Вряд лисвидимся вновь, будь то Рай ли, Ад ли.Два этих жизни посмертной видалишь продолженье идей Эвклида.43Спи же. Ты лучше была, а этов случае смерти всегда примета,знак невозможности, как при жизни,с худшим свиданья. Затем что вниз неспустишься. Впрочем, долой ходули -до несвиданья в Раю, в Аду ли.1968(?)

Подражая Некрасову, или Любовная песнь Иванова

Кажинный раз на этом самом местея вспоминаю о своей невесте.Вхожу в шалман, заказываю двести.Река бежит у ног моих, зараза.Я говорю ей мысленно: бежи.В глазу – слеза. Но вижу краем глазаЛитейный мост и силуэт баржи.Моя невеста полюбила друга.Я как узнал, то чуть их не убил.Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,что выдержал характер. Правда, пил.Я пил как рыба. Если б с комбината не выгнали, то сгнил бы на корню.Когда я вижу будку автомата,то я вхожу и иногда звоню.Подходит друг, и мы базлаем с другом.Он говорит мне: Как ты, Иванов?А как я? Я молчу. И он с испугомЗайди, кричит, взглянуть на пацанов.Их мог бы сделать я ей. Но на делеих сделал он. И точка, и тире.И я кричу в ответ: На той неделе.Но той недели нет в календаре.Рука, где я держу теперь полбанки,сжимала ей сквозь платье буфера.И прочее. В углу на оттоманке.Такое впечатленье, что вчера.Мослы, переполняющие брюки,валялись на кровати, все в шерсти.И горло хочет громко крикнуть: Суки!Но почему-то говорит: Прости.За что? Кого? Когда я слышу чаек,то резкий крик меня бросает в дрожь.Такой же звук, когда она кончает,хотя потом еще мычит: Не трожь.Я знал ее такой, а раньше – целой.Но жизнь летит, забыв про тормоза.И я возьму еще бутылку белой.Она на цвет как у нее глаза.1968

Подсвечник

Сатир, покинув бронзовый ручей,сжимает канделябр на шесть свечей,как вещь, принадлежащую ему.Но, как сурово утверждает опись,он сам принадлежит ему. Увы,все виды обладанья таковы.Сатир – не исключенье. Посемув его мошонке зеленеет окись.Фантазия подчеркивает явь.А было так: он перебрался вплавьчерез поток, в чьем зеркале давношестью ветвями дерево шумело.Он обнял ствол. Но ствол принадлежалземле. А за спиной уничтожалследы поток. Просвечивало дно.И где-то щебетала Филомела.Еще один продлись все это миг,сатир бы одиночество постиг,ручьям свою ненужность и земле;но в то мгновенье мысль его ослабла.Стемнело. Но из каждого угла«Не умер» повторяли зеркала.Подсвечник воцарился на столе,пленяя завершенностью ансамбля.Нас ждет не смерть, а новая среда.От фотографий бронзовых вредасатиру нет. Шагнув за Рубикон,он затвердел от пейс до гениталий.Наверно, тем искусство и берет,что только уточняет, а не врет,поскольку основной его закон,бесспорно, независимость деталей.Зажжем же свечи. Полно говорить,что нужно чей-то сумрак озарить.Никто из нас другим не властелин,хотя поползновения зловещи.Не мне тебя, красавица, обнять.И не тебе в слезах меня пенять;поскольку заливает стеаринне мысли о вещах, но сами вещи.1968