XIIЗадумав перейти границу, грекдостал вместительный мешок и послев кварталах возле рынка изловилдвенадцать кошек (почерней) и с этимскребущимся, мяукающим грузомон прибыл ночью в пограничный лес.Луна светила, как она всегдав июле светит. Псы сторожевые,конечно, заливали все ущельетоскливым лаем: кошки пересталив мешке скандалить и почти притихли.И грек промолвил тихо: "В добрый час.Афина, не оставь меня. Ступайпередо мной", – а про себя добавил:"На эту часть границы я кладувсего шесть кошек. Ни одною больше".Собака не взберется на сосну.Что до солдат – солдаты суеверны.Все вышло лучшим образом. Луна,собаки, кошки, суеверье, сосны -весь механизм сработал. Он взобралсяна перевал. Но в миг, когда ужеодной ногой стоял в другой державе,он обнаружил то, что упустил:оборотившись, он увидел море.Оно лежало далеко внизу.В отличье от животных, человекуйти способен от того, что любит(чтоб только отличиться от животных!)Но, как слюна собачья, выдаютего животную природу слезы:«О, Талласса!..» [58]Но в этом скверном миренельзя торчать так долго на виду,на перевале, в лунном свете, еслине хочешь стать мишенью. Вскинув ношу,он осторожно стал спускаться вниз,в глубь континента; и вставал навстречуеловый гребень вместо горизонта.1970

С февраля по апрель (цикл из 5 стихов)

1969 – 1970

1Морозный вечер.Мосты в тумане. Жительницы гротана кровле Биржи клацают зубами.Бесчеловечен,верней, безлюден перекресток. Ротаматросов с фонарем идет из бани.В глубинах ростра -вороний кашель. Голые деревья,как легкие на школьной диаграмме.Вороньи гнездачернеют в них кавернами. Отрепьяшвыряет в небо газовое пламя.Река – как блузка,на фонари расстегнутая. Садикдворцовый пуст. Над статуями кровелькурится люстралуны, в чьем свете император-всадниксвой высеребрил изморозью профиль.И барку возлеодним окном горящего Сенататяжелым льдом в норд-ост перекосило.Дворцы промерзли,и ждет весны в ночи их колоннада,как ждут плоты на Ладоге буксира.2В пустом, закрытом на просушку паркестаруха в окружении овчарки -в том смысле, что она дает круги вокруг старухи – вяжет красный свитер,и налетевший на деревья ветер,терзая волосы, щадит мозги.Мальчишка, превращающий в руладыпосредством палки кружево ограды,бежит из школы, и пунцовый шарсадится в деревянную корзину,распластывая тени по газону;и тени ликвидируют пожар.В проулке тихо, как в пустом пенале.Остатки льда, плывущие в канале,для мелкой рыбы – те же облака,но как бы опрокинутые навзничь.Над ними мост, как неподвижный Гринвич;и колокол гудит издалека.Из всех щедрот, что выделила бездна,лишь зренье тебе служит безвозмездно,и счастлив ты, и, не смотря ни начто, жив еще. А нынешней весноютак мало птиц, что вносишь в записнуюих адреса, и в святцы – имена.3Шиповник в апрелеШиповник каждую веснупытается припомнить точносвой прежний вид:свою окраску, кривизнуизогнутых ветвей – и то, чтоих там кривит.В ограде сада поутрув чугунных обнаружив прутьяхисточник зла,он суетится на ветру,он утверждает, что не будь их,проник бы за.Он корни запустил в своиже листья, адово исчадье,храм на крови.Не воскрешение, но ине непорочное зачатье,не плод любви.Стремясь предохранить мундир,вернее – будущую зелень,бутоны, тень,он как бы проверяет мир;но самый мир недостоверенв столь хмурый день.Безлиственный, сухой, нагой,он мечется в ограде, тычаиглой в металлкопья чугунного – другойапрель не дал ему добычии март не дал.И все ж умение кустасвой прах преобразить в горнило,загнать в нутро,способно разомкнуть усталюбые. Отыскать чернила.И взять перо.4Стихи в апрелеВ эту зиму с умая опять не сошел, а зимаглядь и кончилась. Шум ледоходаи зеленый покровразличаю – и значит здоров.С новым временем годапоздравляю себяи, зрачок о Фонтанку слепя,я дроблю себя на сто.Пятерней по лицупровожу – и в мозгу, как в лесу,оседание наста.Дотянув до седин,я смотрю, как буксир среди льдинпробирается к устью. Не нижепоминания злапревращенье бумаги в козлаотпущенья обид. Извини жеза возвышенный слог;не кончается время тревог,не кончаются зимы.В этом – суть перемен,в толчее, в перебранке Каменна пиру Мнемозины.апрель 1969вернуться

58

Талласса – море (греч.).