— Разрежь вены на левой руке и привяжи свою руку так, чтобы твоя кровь текла в его сердце.

Я полоснула по венам ножом. Острая ослепляющая боль сменилась тошнотой, такой, будто из меня тянут желудок наружу.

— Spiritus vitae aediculas ad hoc doloris et mortis (1), — сказал Моир четким раскатистым голосом, и каждое его слово отдавалось низким колокольным звоном внутри меня.

# 1 Дух жизни, приди в эту скромную обитель печали и смерти, стань свидетелем.

Я привязала свою руку, из которой текла кровь к груди Дарена, а когда подняла глаза, сквозь пелену заволакивающего мое сознание тумана увидела ангела жизни. Ангел был в ярости. Белый свет, который окружал его, колыхался. Он пытался отлететь подальше от меня и Дарена, но его будто притягивало к нам магнитом. На краю сознания мелькнула картинка, как Дуняша прячется с младенцем в другой комнате.

— Huic humilem spiritu mors manebat, non continet animam, et extendendi vitae cursus (2), — говорит Моир тем же четким сильным голосом, который оглушает еще сильнее и кажется, что я не выдержу этот пронзительный басовитый звон в ушах и тяжелую вибрацию в грудной клетке. Меня уже не просто мутит. От слабости, увеличивающейся с каждым вдохом-выдохом кружится голова, и я ложусь рядом с Дареном, уткнувшись лицом в его плечо.

# 2 Дух смерти приди в эту скромную обитель, но не проводить душу, а удлинить её жизненный цикл.

По другую сторону от нас с Дареном из черного вихря появляется ангел смерти. Я улыбаюсь, ведь это тот самый ангел, которого я развлекала на поле боя своим упорством. Люциус, как и ангел жизни, пришел в ярость. Его, ангела смерти вызвал для осуществления ритуала, дух покойного архимага! Какая дерзость!

Вокруг Люциуса заколебались густые сумерки тьмы, которая окружала ангела, также как ангела жизни окружал свет.

— Дух жизни и дух смерти, призываю вас в свидетели! Эта женщина добровольно отдала свою Силу этому мужчине в дар. Эта женщина, нареченная Верелееной, дарует свою кровь. Она просит взамен жизнь для этого мужчины.

Ангелы что-то кричат. Это видно по их напряженным лицам. Но их голосов не слышно. Они тонут в шуме колоколов и пении десятка тонких нежных детских голосов, в звуках которые баюкают меня и одновременно разрывают на части.

— Силой, данной мне, призываю стихию воздуха! — сказал Моир и подул на раскрытую ладонь.

Порыв ветра обдул мое лицо, поприветствовав свою преданную дочь.

— Силой данной мне, призываю стихию огня!

Стихия огня откликнулась, будто огромный дракон раскрыл свою пасть неподалеку от меня и дыхнул на меня своим жарким дыханием.

От слабости мне трудно шевелиться. Из своего положения я вижу Моира, призывающего стихии, и Люциуса, который сопротивляется изо всех сил, отталкиваясь от невидимой сферы, которая держит его лучше металлической клетки.

— Великие стихии, заклинаю Силой данной мне, осуществите желание женщины, нареченной Верелееной. Верните жизнь мужчине, нареченному Дареном.

Это были последние слова, что я услышала. Появился дух-хранитель Черной книги с раскрытой книгой в прозрачных руках.

Строчки, будто вырезались на внутренней стороне моих век и впитывались в сознание по мере прочтения. Алые строчки на черном фоне:

Сила Смерти, сила Тьмы,

Сила Жизни и Любви,

Жар огня и холод льда,

Пенье ветра и земля,

Призываю все стихии,

Все законы в этом мире

Дайте сердцу биться вновь,

Жизнь свою даю в залог.

Бьется сердце у меня,

Значит, бьется у тебя.

Я живу — и ты живешь.

Я умру — и ты умрешь.

Тело мое содрогнулось, будто меня швырнуло в воздухе спиной вперед, и я так и застыла в невесомости. Руки и ноги шевелились, разгоняя тяжелый воздух вокруг, а сознание отмечало странное несоответствие собственным ощущениям. Пустота в мыслях раскололась, впуская боль, зарождающуюся где-то в глубине тела и нарастающую с каждым мгновением. Понять где нахожусь, и что происходит, я не успела. Острая, отупляющая боль, вырывающая из меня нечто важное, заслонила собою все, перечеркнув и мысли и желания и меня саму.

Глава 34. Возвращение

Я парю в невесомости. Сотни маленьких бабочек окружают мое тело, касаются бархатными крыльями. Должно быть, приятно чувствовать их прикосновения, или щекотно… Я чувствую лишь тепло в центре себя и радость, которая копится где-то внутри.

Я никого не вижу и не слышу. Словно чурбан, который выбросили в речку, и он в ней плавает без особой цели — куда принесет течением. Чувство времени нарушено. Я не помню ничего и никого. И от этого мне хорошо и спокойно. Хотя потихоньку, особенно когда бабочки окружают мое тело, я начинаю ловить себя на мысли, что ничего не помню. Что должна бы чувствовать прикосновения крыльев, но этого не происходит.

— Ох, девонька, выбирайся оттуда! Что ж ты не борешься даже? Грида без конца спрашивает где ты, почему не навещаешь наш лес? — голос идет изнутри меня. Но говорю не я. Даже думаю с трудом. Потому что не хочется ни думать, ни вспоминать.

— Добрыня поставил сруб. Справно работает молодец, но больно уж трусоват. Говорит, что уйдет как только сможет.

Голос иногда возвращается, говорит со мной. Иногда я прислушиваюсь, но очень быстро устаю от непонятных звуков, которые ничего мне не выражают.

Бытие мое разделяется на периоды бессознательного бултыхания и возвращения маленьких бабочек и радости, которую они приносят. Я начинаю ждать их. Начинаю понимать, что жду их прикосновений. Голос раз за разом говорит, и также незаметно для меня, начинает звучать не во мне, а за мной, подо мной. Я оборачиваюсь, пытаюсь нащупать его…

Бабочки окутывают мое тело. Они такие маленькие, ранимые, обмахивают меня нежными крылышками. Именно их прикосновения вызывают тепло в груди и предчувствие взрыва.

Я начинаю с нетерпением ждать их возвращения. Прикладываю больше усилий, чтобы понять, что говорит мне голос. С большей ясностью понимаю, что голос звучит рядом, именно рядом со мной.

— Давай же, сделай над собой усилие. Хватит уже бездельничать!

Слова вызывают возмущение. Забытое царапающееся пламя вспыхивает в центре моего тела. Пламя съедает меня изнутри, заставляя шевелиться, бунтовать, сопротивляться.

Бабочки касаются, и впервые мне становятся противны их прикосновения. Они приносят с собой холод, затем страх. Я хочу избежать холода, только как это сделать? По коже бегут мурашки. Я сопротивляюсь по мере сил. Получается неважно.

— Молодец, еще немного… — уже другой голос дробится, оглушает. Становится понятен смысл. Как будто я что-то должна сделать… Например, разогнать бабочек! Они появляются, но даже подумать страшно: навредить хотя бы одной. Поэтому я терплю. Даже когда крылья ранят, словно ржавые лезвия.

Память начинает возвращаться. Сначала как нечто отгоревшее, ушедшее от меня навсегда, но постепенно, знания соединяются с эмоциями, и приходит боль. Жгучая, острая — она порхает в грудной клетке, режет изнутри.

— Слуги сидят по своим кельям. Придворные тоже. Во дворце ни единой живой души. Трупы так и лежат.

— Я займусь этим.

— Куда тебе? Сам еле очухался.

— Думаешь, она очнется? — снова чей-то голос.

— Во дворце неразбериха. Прибыли Галушкины и Карташовы. Разнюхивают обстановку.

Услышанное в забвении, возвращается ко мне, будто я живу в обратном порядке: из настоящего возвращаюсь в прошлое.

— Я бы советовал вам уносить ноги. Оденем, положишь её в телегу, никто не догадается, — говорит Макс. И голос, и его вечную манеру ерничать трудно спутать.

— Пульс есть. Но никаких изменений, — голос Кати печален и тих.

Представляю, что они думали, смотря на мое безжизненное тело. И как хорошо, что Катя — лекарь, иначе меня могли бы запросто похоронить.

— Объявился новый наследник. Старший сын покойного герцога Стриженова. Итого их уже трое, — сказал Макс с сарказмом.