Лермонтов включил звук, но услышал не больше, чем четкий размеренный звук марширующих солдат. Они шли осторожно в низкой гравитации, приспособив шаг к своему низкому весу; и они, думал он, шагали бы столь же четко на планете с высокой гравитацией.

На них были ало-голубые мундиры, со сверкающими золотыми пуговицами, значками из темных, богатых бронзой сплавов, найденных на Кенникоте, береты, сделанные из какой-то рептилии, плавающей в Танитских морях. Подобно кабинету Гранд Адмирала, Десантники Кодоминиума демонстрировали влияние планет, находящихся во многих световых годах от Земли.

— Запевай!

Приказ донесся через динамик так громко, что поразил Адмирала и он убавил звук, когда солдаты начали петь.

Лермонтов улыбнулся про себя. Эта песня была официально запрещена и она, конечно, неподходящим выбором для караула, собирающегося занять посты перед палатами Гранд Сената. Она также была очень близка к официальной маршевой песне Десантников. И это, подумал Лермонтов, должно было-бы кое-что сказать любому слушающему Сенатору. /Если Сенаторы когда-нибудь слушали армейцев/.

Донеслись размеренные стихи, медленно, в такт со зловещим скользящим шагом солдат:

Сердца разбив у наших женщин и ваши задницы вдобавок,Уходим снова мы в сраженье, не разгромивши ваших лавок. Мы развернем свои знамена, а после с воплями лихимиНе зная страха и резона мы в ад последуем за ними.Дьявол с нами, хоть нам он не брат.Его мы отлично знаем.Срок свой отслужим, отправимся в ад,И адский Сенат доконаем!А там выпьем по разгонной и вещмешки свои отложим.И станем отдыхать законно все десять лет на спинах лежа.Но снова вскочим мы мгновенно, когда сыграют нам тревогу.Должны вы, скажут, непременно сквозь ад построить нам дорогу!Нам флот давно — страна родная,Жена любимая — винтовка.Кто от ней сына поимеет,Тот, значит, парень очень ловкий.Нам за победы платят джином,А коль грешим, ругают что-тоТерпеть не можете ведь вы нас,Коль мы не сбавим обороты.Мы проиграем — ждет расстрел нас,А победим — в три шеи гонят.Но мы товарищей хороним.И это духа в нас не сломит.И нет людей таких на свете,Что могут с нами потягаться,Хоть мы ничто, насилья дети,Однако ж мы умеем драться.

Стихи кончились с грохотом барабана и Лермонтов переключил селектор на вращающуюся Землю.

— Наверно, — сказал он вслух, — наверное, есть надежда, но только если у нас будет время. Могут ли политики выиграть достаточно времени?