НАТЮРМОРТ СО СЛЕЗАМИ И КРОВЬЮ

Бегло, тремя штрихами, и в кровь перо обмакнуть, чтобы образ, теряющийся в дыму, подымился еще чуть-чуть… Пять человек сидело когда-то вокруг стола. Как странно: лицо одного из них скрывает густая мгла. Ведь это я сам — за мглою! А может, все было сном? Вихри, еще далекие, ломились в призрачный дом… В узкой и длинной комнате цвет обоев поблек. Старушка сидела в кресле и вязала чулок. Читал пожилой мужчина, думая про свое. Отцветшая женщина гладила выцветшее белье. О деньгах кудрявый юноша мечтал — только где ж они? А пятый — я — сидел и молчал, чураясь своей родни. И все, когда било десять, вставали и шли спать, желая «спокойной ночи», не желая друг друга знать. Ведь каждому снилось что-то, что снится не в первый раз; касался зеленый месяц зеленых закрытых глаз. Лишь пятый — маялся долго и был ото сна далек, вслушиваясь в безутешное дыхание четырех. Он думал: на что надеясь, каждый из них живет безрадостной жизнью, полной мелких смешных забот? Родители, брат — кто в мире ближе ему, родней — и дальше, чем эти трое с повадкой немых теней?.. Они в облаках витали — а в мире все шло кувырком — и погибли безропотно, как только грянул гром. А пятому посчастливилось: чудом выстоял он… Порою ему казалось, что слышит он тихий стон. Он вслушивался: почудилось. Никто его не звал. Шел этот звук из горьких мук, из страхов ночных вставал. Он их искал в потемках. А чуть забывался сном — в узкой и длинной комнате сидели они за столом. Зола остывала в печке. Били часы опять. Но с десятым ударом они не спешили вставать, а только бледнели… Стрелка ползла на часах стенных. Он звал их — они не слышали. Проснувшись — не видел их. Потом они сны покинули и не вернулись вновь. Но не потому, что меньше стала его любовь. Не потому, что близких забыл он черствой душой… Просто печали зимние смывает вешней водой… Перевод В. Топорова.

УВЕРТЮРА

Каждый кустик и стебелек, песчинку каждую в сердце сберег, каждый камень мой. Сны, которыми я живу, пути, что лежат предо мной наяву, все ведут домой. Когда мне выпал изгнанья удел, зловещий колокол не гудел — как верил я в добро! Я время свое не стал отпевать, я знал, что будет он танцевать, отважный Фигаро! Когда он слезы в груди скрывал, когда рыдания подавлял, ненависть жгла его: он свой менуэт танцевал в такт, пока не настал последний акт — возмездия торжество! Как ловко шпагой орудует он! И пал интриган, и мошенник сражен — о, жалкие фигуры! Сердце, довольно тебе бушевать! Что это? Начали скрипки играть? Это уже увертюра? Перевод Н. Локшиной.

ПОСЛЕ ВЕЧЕРНЕГО РАЗГОВОРА

Земля дрожит. В мирах — не продохнуть. По прежней жизни трижды крикнул петел. Закат Европы — кто ему свидетель, в смятенье тот, и грусть изъела грудь. Последние?.. О будущем — забудь? Концу надежды нет конца и края… Но нам, Последним, руку подавая, встал Первый: там и здесь пролег наш путь. Когда напев умолкнет наш унылый, когда мадонны робкие скользнут в молчанье сновидений, как в могилу… Иные песни звонко запоют! Труд наших рук вольется в общий труд: грядущее! Оно ль нам не под силу! Перевод В. Топорова.

ИЗ ЦИКЛА «ЭЛЬ ШАТТ»

ПЛАКАТЬ ЛЕГКО

Плакать легко, слезы падают сами, сами в горючий, зыбучий песок нашего горя и наших тревог падают слезы, струится поток слез, застывающих ледниками. Трудно смеяться… Смеяться и с просветленным лицом идти — так долго, пока придется, — по страданью. Быть молодцом! Смеяться, не унывать, бороться! Рыщет и рыщет погибель вокруг! Тыщи и тыщи придумав уловок, голодом морит, палит из винтовок — Ирод, убийца, хозяин разлук! Горе — ни шагу из наших лачуг! Горем объятые, смертью и мраком, язвой и тифом, цингой и чумой, псов одичавших мы слушаем вой, впору и людям завыть, как собакам! Плакать легко, слезы падают сами, сами в горючий, зыбучий песок… Трудно смеяться! Смеяться и в ужасе наших дней лишь стискивать зубы — сильней, сильней — и над руинами, пылью и прахом, детским плачем, болью и страхом не разрыдаться! Нет, засмеяться! Поверить самим в нашу победу… Пусть грозен фашизм, — и пусть не померк еще ад кровавый, трудно смеяться… Но смех — это жизнь! Жизнь бесконечна и величава. Перевод В. Топорова.