В блестящей, к сожалению незаконченной, «Истории болезни» удачно сочетается лирическая исповедь с взволнованными размышлениями над многими животрепещущими проблемами нашего времени. К этому произведению примыкают небольшие рассказы-эссе: «Товарищ Н.», «Pro memoria» и другие.

В стихах поэта конца 40-х — начала 50-х годов отражается грандиозная ломка в бытии и сознании людей, пошедших по пути строительства социализма. Поэт — свободный среди свободных — делит с простыми людьми, встречающими зарю новой жизни, их труд, и веселье их праздников, и их раздумья о будущем. Еще не может быть успокоенности, безмятежности, людям предстоит разрешить немало сложных вопросов, преодолеть немало преград, и все это дается нелегко. Отсюда такие стихотворения, как «Час тяжелых мыслей», и другие, навеянные сходными чувствами. Однако даже в самых обыденных фактах той действительности, которая предстает перед поэтом, он с радостью улавливает отражение происходящих в обществе великих перемен.

Поэтический голос Фюрнберга в эти годы звучит то тихо и напевно, то подобно звону металла. Гамма чувств его так сложна, что привычные жанровые рамки оказываются для него слишком тесными. Он непринужденно переходит от лирики к сатире, от элегии к гимну, от разговорной интонации к ораторской, от строгой метрики и отточенной рифмы к свободному стиху.

До конца своих дней Фюрнберг — очень индивидуально, очень по-своему — славил вечно движущуюся, вечно обновляющуюся жизнь. В этом отношении характерно одно из его поздних философских стихотворений «Эпилог», где в удивительно простых и в то же время прочувствованных мудрых словах выражена вера в бессмертие рода человеческого. Для создателя «Дивного закона» не существовало поэзии вне борьбы за жизнь. Но и жизнь была для него немыслима без поэзии. Он говорил, что ненаписанные стихи — это все равно что «несостоявшаяся жизнь». Стихи надо писать так, чтобы ощущалось: «они реальны, как хлеб на столе, и пахнут рожью, они сочны, как мясо, и чудесны, как вино, в котором искрится солнце…»

В поэзии Луи Фюрнберга, «мужественной и мечтательно-нежной», как охарактеризовал ее Иоганнес Бехер, — действительно искрится солнце, солнце подлинной жизни.

Г. Знаменская

СТИХОТВОРЕНИЯ

1937—1946

ПОСВЯЩЕНИЕ

Стихи, я вам дарую бытие — я вас не подбираю для букетов в гостиные господ-эстетов, — стихи, я вам дарую бытие — вы для меня не тени силуэтов, но пригоршни фальшивых самоцветов, — стихи, стихи, оружие мое! Стихи, я вам дарую бытие — вы не для меланхолии актера, не для страдальческого взора, стихи, я вам дарую бытие не для того, чтоб в вас искать спасенья от горя, от нужды, от угнетенья, — стихи, стихи, оружие мое! Когда еще входил я с вами в залы, — любовь к борьбе и мести призывала! — рабочий класс вели вы за собой, товарищей вы звали в бой, — и, как винтовку, вас рука сжимала, и вы звучали песней боевой. И снова зал огромный полон света, табачный дым, огни, — в который раз! — я вижу пред собою сотни глаз, о, как прекрасно устремленье это! — и братья брата ждут — меня, поэта, — и братья ожидают вас! А те, кто служит только чистым музам, — о, как они безвыходно бедны! Они для жизни сделались обузой, и голоса и зренья лишены, не связаны ни дружбой, ни союзом, — во мраке их стихи погребены. О господи, — для грусти, для унынья не может ни минуты быть, пока преступники не сгинули в пучине, — и не должна устать моя рука, я заостряю лезвие клинка, и будет завтра — так же, как и ныне — разить кинжалом каждая строка! Перевод Е. Витковского.

ОДИНОЧКА

Вы говорите: «Одиночка, страх…», но почему никто из вас не знает, каким пожаром страсть моя пылает, как много света в четырех стенах! И я пою и меряю шагами пространство от стены и до стены, и звуки песен разрушают камень — таким огнем они напоены. И потому становится мне ближе огромный мир за крепостной стеной, где братья бой ведут, и я их вижу, я рядом с ними и они со мной! Перевод Н. Локшиной.

ЛИСТ ОРЕШНИКА

Сегодня в наш холодный узкий двор влетел с порывом ветра лист ореха через высокий каменный забор. Мы руки протянули все за ним. Увядший лист напомнил нам о лете. Он в нас вселил тоску холодных зим. Один из нас его схватил рукой и долго прижимал к щеке негладкой лист, опаленный летнею жарой, потом отдал тому, кто сзади шел. Так все передавали по порядку друг другу лист, что к нам сюда забрел. Перевод К. Богатырева.

ЧАС ТЯЖЕЛЫХ МЫСЛЕЙ

Голубая вечная чаша небосвода! Листья, травы, ягоды, деревья! …Нищие кочевники; кочевья нищих — вот и вся твоя свобода. Свято все, что дарит нам природа, — птиц полеты, вечность голубая. Светит солнце в ясную погоду, этот мир в легенду превращая. О, мы наше время растеряли! Мир считали жалкою химерой, блеском слов себя заколдовали… К миру подходя с такою мерой, мы химеры миром называли. Перевод В. Топорова.

ПОЗДНЕЕ ЛЕТО

Коса поет в высокой траве, вечерний воздух теснит мне грудь, и я не в силах от счастья уснуть… Как опьяняюще пахнут цветы, застыли, последнюю влагу пьют, душистую душу свою отдают. И смерть еще так далека, и ясен звездный небосвод… и этот воздух… и этот год… Перевод Н. Локшиной.