И дальше еще несколько пассажей из недавнего:

Да здравствуют прогулки полвторого,проселочная лунная дорога,седые и сухие от морозарозы черные коровьего навоза!…………………………..Зачем в золотом ознобениспосланное с высотаистовое хоббиженскую душу жмет?…………………………..Гляжу я, ночной прохожий,На лунный и круглый стог.Он сверху прикрыт рогожей —чтоб дождичком не промок.И так же сквозь дождик плещущийкосмического сентября,накинув Россию на плечи,поеживается Земля.

И все так легко. Так звонко. Так гениально! И на обратном пути с террасы можно так же легко, гениально и звонко поцеловать родную Фоску в щеку и в губы Катю, по дружески и на «ты».

Потом поднялся Григ Барлахский. Он был в одной тельняшке без рукавов, чтоб все любовались лаокооновским сплетением рук. Все ждали очередной артподготовки с последующим штурмом собственных позиций, но вместо этого матерый талантище прочел не то что даже ретро, а историческое, лирику времен первой бесславной блокады.

Я тоже был бы в Оленьку влюблен,За ней по Малой Офицерской следуя,Но муж ее, противника преследуя,Отстаивал Четвертый бастион……………………………..У флотских свой устав и свой закон:Не смей к чужому прикасаться тыНе то не будет никакой кассации,Пока гремят раскаты Оборон.…………………………..А ночью, отбивая Южный склон,Слова прощанья и прощенья комкая,Он умер на руках у Перекомского,В жену которого он утром был влюблен.

К концу его чтения мрачнейший едва ли не до посинения Влад Вертикалов прошептал Милке Колокольцевой «Я умираю, любовь моя. Налей мне чачи». Милка посмо рела на Катю, и та кивнула. Стакан виноградной водки оживил Влада и удалил синеву с его щек.

Теперь очередь дошла до Эра. Он волновался не меньше Влада. Полез на террасу эдаким увальнем. Что читать? Ну ладно, начну с одного из ранних, ну, скажем, то, про «парней с поднятыми воротниками», а кончу одним из недавних, про Лорку. Он начал читать стих из ранней книжки, написанный якобы о западных «потерянных», а на самом деле о наших юнцах, мучимых непонятной советской жаждой:

Парни с поднятыми воротниками,В куртках кожаных, в брюках—джинсах.Ох, какими словами вас ругают!И все время удивляются: живы?!…………………………..Равнодушно меняются столицы —Я немало повидал их, — и везде.Посреди любой столицы вы стоите,Будто памятник обманутой мечте.…………………………..Я не знаю — почему, но мне кажется:Вы попали в нечестную игру.Вам история назначила — каждомуПо свиданию на этом углу.…………………………..Идиотская, неумная шутка!Но история думает свое…И с тех пор неторопливо и жуткоВсё вы ждете, всё ждете ее.Вдруг покажется, вдруг покается, Вдруг избавит от запойной тоски!Вы стоите на углу, покачиваясь,Вызывающе подняв воротники…А она проходит мимо — история, —Раздавая трехгрошовые истины…Вы постойте. Парни, постойте!Может быть, что-нибудь и выстоите.

Все слушали очень внимательно. Он понял, что этот стих стал для многих настоящей ностальгией. Роберт начал читать второй стих:

А одна струна — тетива,зазвеневшая из темноты.Вместо стрел в колчане — слова.А когда захочу — цветы.А вторая струна — река.Я дотрагиваюсь до нее.Я дотрагиваюсь слегка.И смеется детство мое.Есть и третья струна — змея.Не отдергивайте руки:Это просто придумал я —Пусть боятся мои враги.А четвертая в небе живет.А четвертая схожа с зарей.Это — радуга, что плыветНад моею бедной землей.Вместо пятой струны — лоза.Поскорее друзей зови!Начинать без вина нельзяНи мелодии, ни любви.А была и еще однаочень трепетная струна.Но ее — такие дела —Злая пуля оборвала.

Этот стих, к тому времени еще нигде не напечатанный, вызвал удивленные аплодисменты. Каков Эр! Неужели это тот самый, кого когда-то при внезапной ссоре его ближайший друг Тушинский назвал «барабанщиком при джазе ЦК ВЛКСМ»? Последним из поэтов выступал тот, кто все это затеял; Ян Тушинский по кличке «Туш», Пример Роберта его вдохновил войти в ту же волну: сначала пущусь в ностальгию, а потом завершу все мощным общественным призывом. Выступая на бесчисленных фестивалях и конференциях на Западе, он уловил, что наиболее значительную фигуру выпускают в самом конце. Пусть так и будет, он это заслужил. Он встал в картинную позу, одной рукой опираясь на столб террасы, а другую руку пустил в ход, как бы укрепляя эмоциональный зов. И подвывал немного:

А снег повалится, повалится,и я прочту в его канве,что моя молодость повадитсяопять заглядывать ко мне.…………………………..И мне покажется, покажетсяпо Сретенкам и Моховым,что молод не был я пока еще,а только буду молодым.…………………………..Начну я жизнь переиначивать,свою наивность застыжуи сам себя, как пса бродячего,на цепь угрюмо посажу.…………………………..Но снег повалится, повалится,закружит все веретеном,и моя молодость появитсяопять цыганкой под окном.