В день, когда достопримечательное собрание расходилось, Чоглоков появился у своей возлюбленной Маши в необычайном возбуждении. Он нашел ее в садике позади дома, где в китайском павильоне она вместе с сестрой Елизаветой занималась воспитанием маленьких мальчиков.

Капитан поприветствовал девушек и бросил на Машу выразительный взгляд, который та недвусмысленным образом переадресовала сестре. Елизавета, сославшись на работу по дому, оставила влюбленную пару наедине.

– Ты уже знаешь главную новость? – начал капитан.

– Откуда же мне что-нибудь знать? Кузен сегодня еще у нас не появлялся, а все новости мы узнаем исключительно от него.

– Ты помнишь мое предсказание первого мая? – продолжал Чоглоков.

– Да, помню, – ответила раскрасневшаяся девушка.

– Все именно так, как я говорил, и произошло. Только что собрание депутатов отправлено восвояси. На самом деле царица ничего другого делать и не собиралась, как разыграть перед Европой комедию, однако ее верные подданные во время этого спектакля повели себя вопреки ожиданию настолько нелепо, что боясь предстать посмешищем в глазах всех цивилизованных наций, Екатерина предпочла разослать по домам не в меру усердных и послушных исполнителей ее замыслов. И вот эту-то женщину превозносят такие люди, как Вольтер и Дидро! Маска гуманизма, любви к искусствам и наукам, однако, больше не должна вводить в заблуждение Европу и скрывать от нее лик Медузы[6] , который за ней скрывается!

– Апостол, ты ведешь очень крамольные речи, – в ужасе воскликнула Маша, – ты своим товарищам и другим людям тоже высказываешь подобные вещи?

– Нет, любимая, только тебе.

Машенька облегченно вздохнула.

– Уймись, пожалуйста, – проговорила она своим приятным и звонким как серебро голосом, затем увлекла его на выстланную мягкими подушками скамью и обняла обеими руками, – разве нас должны беспокоить такие обстоятельства, какое значение для нашей любви, для нашего счастья имеет, кто там сидит на троне и как зовутся министры?

– Очень эгоистично так мыслить, – возразил Чоглоков, – только потому, что все – за одним, пожалуй, единственным исключением – думают так, эта тирания, это самоуправство власти и оказывается возможным. Разве у тебя не болит душа за свое отечество, разве ты не чувствуешь сопричастности к своему народу, Маша?

– Но, любимый, ведь этот народ только что показал, что не желает ровно никаких перемен.

– Так оно и есть, Маша, – проговорил капитан, – конечно, ты сказала правду, но именно в этом весь ужас и состоит. Непрекращающийся гнет тирании, этот беспрерывный феминистический порядок правления, когда женщины ведут себя как султаны, а мужчины – как паши, так унизили нас, русских людей, настолько лишил всякого человеческого достоинства, что мы даже знать больше ничего не желаем ни о какой свободе, когда она словно по приказу вводится для нас нашими угнетателями. Я сгораю от стыда, стоит мне задуматься о том, как грядущие поколения будут судить о нас, которые спокойно, без сопротивления, едва ли не с радостью сносили этот позор. Для того ли в эпоху Петра Великого мы сделали такой смелый и такой поразительный шаг вперед, что все европейские народы с восхищенным изумлением взирали на нас, чтобы затем за период правления четырех цариц, всех без исключения деспотинь, руководствовавшихся в своих поступках лишь собственными прихотями и никогда какой-нибудь великой идеей, снова опуститься до уровня азиатских орд? Екатерина Первая, Анна, Елизавета, Екатерина Вторая. Какое последовательное наслоение оскорбления достоинства, бесчестия и убожества! Но самой ужасной из всех остается все же «Северная Семирамида», как нашу нынешнюю повелительницу изволит величать Вольтер, Семирамида, пожалуй, лишь в том смысле, что подобно азиатской владычице она взошла на престол через труп своего супруга, однако та азиатка над своими преступлениями, пороками и предосудительностями хотя бы простерла пурпур великих деяний и мудрых учреждений. А Екатерина Вторая является всего лишь новой Мессалиной, второй ахемской царицей. Говорят, что человечество неуклонно делает успехи в своем развитии. Мне что-то в это не верится. Несколько дней назад я купил у одного старьевщика книгу, проданную ему со множеством других каким-то французским танцмейстером. Вот возьми-ка, почитай на досуге...

С этими словами он достал французский перевод Плутарха[7] и протянул его Маше, которая открыла обложку и, водя пальцем по буквам, попыталась читать.

– Что это, – сказала она наконец, – это французский язык? Ты, вероятно, забыл, что я умею читать только русский церковный шрифт, да и то, если буквы достаточно крупные, как в молитвенниках или евангелиях.

– Какая жалость! – воскликнул капитан. – Однако погоди, я хочу кое-что перевести тебе из нее.

Он принялся листать книгу, отыскал наконец жизнеописание Ликурга[8] и предложение за предложением начал переводить на русский язык своей возлюбленной, которая, обхватив его рукой за шею, вместе с ним вглядывалась в пожелтевшие страницы и внимательно слушала.

Закончив чтение, он повернул к возлюбленной свое горящее воодушевлением лицо.

– Были же люди в те далекие, давно минувшие времена, был же народ в Спарте, а этот Ликург, что за человечище! Какая любовь к отечеству! Он добровольно отправляется в ссылку, он кончает жизнь самоубийством только потому, что спартанцы под священной присягой торжественно поклялись ему до его возвращения ничего не менять в замечательных законах, которые он им дал.

– Как ты прекрасен сейчас, – сказала девушка, – не помню, чтобы когда-нибудь прежде видела тебя таким. Этот человек, вероятно, был воистину незаурядным и великим, если спустя столько столетий он в состоянии одним лишь воспоминанием о себе сделать тебя таким прекрасным, мой любимый.

Чоглоков растроганно привлек Машеньку к своей груди и поцеловал ее с той проникновенной сердечностью, какую способны испытать только добрые и чистые сердца, затем снова взял в руки Плутарха и прочитал далее о Солоне, Фемистокле, Катоне и обоих Гракхах, он читал до тех пор, пока на пороге не появилась госпожа Евдокия Самсонова.

Добрая толстая женщина великолепно вписывалась в обстановку китайского павильона, она стояла в нем, причудливая и замечательная как пагода[9] , и с той же важной значительностью, что и настоящая, покачивала головой.

– Пора бы уже чего-нибудь перекусить, дети мои, – сказала она с улыбкой, она всегда улыбалась, когда разговаривала.

Несколько дней спустя, холодным и промозглым осенним вечером, когда на дворе не переставая лил дождь, в дымовой трубе завывал ветер и выводил на оконных стеклах свои заунывные песни, Самсонов сидел со своей славной женой возле теплой печки и играл с ней в домино, Елизавета собирала чай, Василиса вышивала золотом кумачовый сарафан, а Маша резвилась с белой собачонкой, преподнесенной ей Чоглоковым в подарок. Все время от времени поглядывали на большие шварцвальдские часы, они ожидали капитана и ожидали с искренним нетерпением, потому что все любили его.

Наконец он вошел в комнату и первым делом поприветствовал родителей, затем девушек, сердечно и шутливо как всегда, однако Маша тотчас же заметила, что он был ужасно бледен. Она отвела его к оконной нише и заботливо взяла его руку, холодную на ощупь как лед.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты, часом, не болен?

– Я всю ночь напролет читал, – ответил он.

– Причина только в этом?..

– И... я пришел к одному важному решению, Маша.

– К какому такому решению, любимый, ты меня пугаешь.

– Сегодня ночью я читал о Цезаре, моя дорогая девочка, – сказал капитан, – и о Бруте. Первый был в Древнем Риме великим героем, покрывшим себя доблестными делами, неувядаемой славой, в награду за это он был облечен высшими званиями государства, однако это ему показалось недостаточно.

6

Медуза – старшая из трех сестер Горгон; ее взгляд превращал все живое в камень. Персей отрубил ей голову, глядя в медный щит, и отдал ее Афине, которая носила ее на своей эгиде. В ранний период античности голова Медузы изображалась в виде головы чудовища. Позднее в изображениях головы Медузы стали преобладать человеческие черты.

7

Плутарх (ок. 45 – ок. 127), древнегреческий писатель и историк. Главное сочинение – «Сравнительные жизнеописания» выдающихся греков и римлян (50 биографий). Остальные дошедшие до нас многочисленные сочинения объединяются под условным названием «Моралии».

8

Ликург, легендарный спартанский законодатель (9–8 вв. до н. э.), которому греческие авторы приписывают создание институтов спартанского общества и государственного устройства (герусии, апеллы), раздел земель между спартиатами.

9

Здесь имеется в виду фарфоровая человеческая фигура с подвижными руками и головой, какие изготавливались в Китае.