У Гены в Нью-Йорке завелся необъятный круг знакомых, и вскоре оказалось, что и мы к нему причастны. Так что ни одиночества, ни заброшенности мы не чувствовали.

А в отношениях с Бродским постепенно наметились перемены. В Ленинграде все было ясно. Мы Иосифа обожали, восхищались его стихами и в первые годы знакомства очень даже опекали. То есть расстановка сил выглядела так: молодой гонимый поэт – и дом, в который он мог прийти в любое время и рассчитывать на «чуткие уши», сочувствие и помощь, которую этот дом был способен оказать.

В Нью-Йорке «раскладка» изменилась. Он – уже знаменитый поэт, профессор, окруженный сливками интеллектуальной элиты, и занюханная семья эмигрантов, знакомых маэстро по прошлой жизни.

Наверно, эту новую ситуацию следовало сразу же просечь. Кончать все эти «Оськи» и «Осюни», не критиковать стихи и вообще знать свое место.

Мне кажется, что с Бродским (к счастью, временно) случилось то, что случается со многими русскими, ставшими в одночасье успешными и знаменитыми. Казалось, что он стал стесняться соотечественников и, за немногими исключениями, избегал общенья с ними. (Уверена, что эти «немногие исключения» будут протестовать против моего наблюдения.) Но мне казалось, что Иосиф не желал быть причисленным к общему потоку третьей волны. Его «русский» круг составляли звезды – Барышников, Ростропович и «отдельно взятые» не такие знаменитые друзья: Гена Шмаков, Лена Чернышева, Леша и Нина Лосевы. Пусть меня извинят те, кого я не упомянула.

С нами ситуация оказалась неоднозначной. С одной стороны, историческая давность отношений была положительным фактором: мы друг друга прекрасно знаем, на нас можно положиться, мы – свои. С другой стороны, историческая давность отношений была отрицательным фактором: они слишком много знают, в том числе и вещей, о которых вспоминать неохота. В их присутствии неловко распускать павлиний хвост и шуршать им по стенам.

В первое время у меня даже создалось впечатление, что, хотя Бродский и не возражает иметь нас в числе знакомых, но с некой дистанцией и без амикошонства. А впрочем, может, просто мои комплексы бушевали.

Витя Штерн, человек деликатный и умеющий строить отношения без эмоциональной окраски, никакого психологического дискомфорта не чувствовал. Но мой темперамент «пассионарии» восставал против новых правил. А после одного случая я решила просто раззнакомиться с Иосифом Бродским.

Mы уже переехали в Бостон. Витя работал в компьютерной фирме, я – в геологической шараге. Однажды позвонил Иосиф и сказал, что через три дня появится в Бостоне: в городской Публичной библиотеке у него будет литературное чтение. Начало в четыре часа.

У нас была одна машина, а фирмы, в которых мы работали, находились далеко и друг от друга, и от Публичной библиотеки. Мы с Витей отпросились с наших работ на два часа раньше. Он заехал за мной, и мы, боясь опоздать, неслись по шоссе как сумасшедшие. Слава богу, полиция нас не засекла. Мы примчались вовремя. В четыре пополудни запарковать машину в центре Бостона практически невозможно. Даже у въезда в дорогой паркинг висела табличка «Мест нет». Мы всунулись на «инвалидное» место за три квартала от библиотеки, рискуя, что полиция уведет машину и выкуп ее будет стоить не меньше ста долларов.

Бродский стоял у подъезда библиотеки. Он курил и болтал со своим приятелем и переводчиком, поэтом Дереком Уолкоттом, тоже будущим Нобелевским лауреатом. Увидев подлетевших, с трудом переводящих дыхание, нас, он небрежно кивнул: «Привет... Дерек, познакомься с типичными представителями третьей волны...» Дерек улыбнулся и пожал нам руки.

Мне показалось, что меня ударили по лицу. Я на секунду оторопела, потом взяла Витю под руку: «Мы уходим». Я потянула его за собой, мы развернулись и пошли к своей машине...

Разумеется, в самом причислении нас к представителям третьей волны (хоть типичным, хоть нетипичным) нет ничего обидного. Мы они и есть. И представить нас приятелю в этой ипостаси мог кто угодно... Но не Иосиф Бродский, не «наш Осенька». Для него мы ни в коем случае не являлись представителями чего бы там ни было. Для нас у него должны были найтись другие слова.

Иосиф позвонил в тот же вечер: «Людка, чего ты взбесилась на ровном месте?»

Уверена, что он прекрасно знал, в чем дело. Объяснять было незачем и унизительно. Я сказала, что у нас гости, извинилась и повесила трубку.

Через несколько дней от него пришла бандероль: никакого письма, только две книжки: «Часть речи» и «Конец прекрасной эпохи». На «Части речи» был такой автограф:

Рукою сделанные строчки!Вам не припасть к ночной сорочкеЛюдмилы, как мерзавцу Витьке,ее терзающему титьки.Ступайте все же в дом к Людмиле.Войдя, скажите так: «Не мы лиотныне новые скрижали?Хотим, чтоб нас к груди прижали».ИосифА на сборнике «Конец прекрасной эпохи» Бродский написал:Подруге дней вполне суровых.Прими сей маленький предмет —Плод настроений нездоровых«И сердца горестных замет».Распалась цепь, но живы звенья.Стареет сердце, но не грудь!Людмила! Чудного мгновеньяВ объятьях Штерна не забудь!

«Распалась цепь, но живы звенья» – символическая строчка: речь идет о нашей ленинградской компании, которая распалась с отъездом некоторых звеньев в эмиграцию.

Я растрогалась, мир был восстановлен, и с тех пор Бродский унял по отношению к нам обретенное величие.

Почти с каждым его автографом на подаренных нам книжках связана какая-нибудь история. Вот одна из них.

В январе 1993 года Барышников выступал в Бостоне с труппой Марка Морриса, и гастроли совпали с его днем рождения 27-го января. Мы решили устроить праздничный обед. Позвонили Бродскому в Саут-Хедли и Капланам в Нью-Йорк. Иосиф сказал, что «перетасует» расписание и обязательно прибудет. А Роман с Ларисой вместе приехать не могли, кто-то из них должен был остаться «в лавке», то есть в их ресторане «Русский самовар». Бросили жребий – ехать выпало Ларисе, которая и появилась за день до праздника. Мы пришли в кондитерскую заказывать торт. На его шоколадной поверхности попросили вывести кремом по-русски «С днем рождения, дорогой Миша» – и оставили образец, как это пишется. Вокруг надписи предполагалось воткнуть свечки. В магазине «Все для праздника» мы нашли подсвечнички в виде стоящих на пуантах крошечных балерин, держащих свечки в поднятой руке. Принимая заказ, кондитер сказал: «Уж мы постараемся... Держу пари, что торт для Барышникова». – «Откуда вы знаете?» – «Мозги еще на месте, – сказал хозяин, постукав себя костяшкой пальца по лысому черепу, – в новостях то и дело передают, что Барышников танцует в Бостоне. А вы велели по-русски написать на торте “Миша”, да еще с балеринами».

Накрывая на стол, я сказала нашей пятилетней внучке Вике: «Обрати внимание, Викуля – сегодня к нам в гости придут два человека. Один пишет самые лучшие в мире стихи, а другой танцует лучше всех на свете».

«Лучше меня, что ли?» – спросила Вика.

...Все получилось синхронно. Бродский приехал днем, и они с Ларисой успели на Мишин спектакль. (Я видела балет накануне.) Из театра прикатили все вместе. На подаренной Барышникову книге Бродский написал:

Пусть я – аид, пускай ты – гой,пусть профиль у тебя другой,пускай рукой я не умею,чего ты делаешь ногой.Но в день 27 январяхочу быть так же пьян,как в день 24 мая,когда ты тоже был tres bien!