И видел, что произвёл — шок, что уже выиграл: коалиция будет!

Гиммер и Дан спросили: а какие именно портфели и сколько могут быть переданы демократии?

(Тут — не связывать себе рук!)

— Сейчас надо решить вопрос — принципиально. А вдаваться в детали — пришлось бы мне от своего имени, не от имени правительства.

Но — слишком много партийных оттенков. Около десяти вечера решили: расходиться для обсуждения по фракциям.

Однако Керенский — уже по Церетели видел успех.

И покатил его автомобиль опять на Театральную. Тут — всё сидели, заседали без успеха, уже с Милюковым и Шингарёвым. Милюков был надутый и красный, вот взорвётся.

За отсутствие Керенского сюда приезжал объясняться и уехал Гучков.

Меньше прощаний — меньше слёз.

Внутри всё взыгрывало — так уверенно Керенский шёл к триумфу.

Не досиживал тут — придумал кинуться в Александрийский театр, пока там ещё не кончился концерт-митинг, обслуживаемый Волынским полком.

Здесь только что выступал Тома (отчаянное положение союзников, больно поражены вестями о братании), ему пели марсельезу, аплодировали.

Но тут — в зал вошёл Керенский. И началась овация — пятнадцать минут! Четверть часа!! — он сам в жизни не испытывал такой.

Как его любили!

Взошёл на сцену и решил объявить: кризис устранён! Правительство чувствует себя твёрдым и крепким. Близок день, когда его состав укрепится новыми силами из среды демократии! Предвидится соглашение с левыми группами о коалиционном правительстве!

Какой новый взрыв аплодисментов! Какое ликование!

— У нас и мысли никогда не было о сепаратном мире. Мы заключим мир тогда, когда этого захотим, вместе с нашими славными союзниками!

И — прямо тут же пошёл в дипломатическую ложу. (Надо было ещё раз удостовериться, что Бьюкенен в решающий момент поддержит кандидатуру Терещенки. Теперь ведь только и оставалось — сшибить Милюкова.)

148

До чего ясная жизнь была у Николая Семёновича, пока он сидел на социал-демократической скамье Думы! — выходил — речи говорил, и хоть не надеялся, что от них улучшится, зато и не ухудшится. Но вот — завоевали свободу, сколько её не охватить всеми нашими руками, — и за эти два месяца (как раз ровно два!) эта невидимая бестелесная свобода в воздухе давила такой телесной каменной скалой, плющила плечи, чуть хребет не ломала — всем, кто за неё отвечал, а Чхеидзе ведь — один из первых. Кто был сейчас самодержавный хозяин России? — Петроградский совет рабочих депутатов. А кто его председатель? — Чхеидзе. И ни одного дня он не настраивался так, что будет только кресло занимать, а всё пойдёт, как пойдёт. Нет, каждый день (и каждую ночь перед тем) мучился он, как вести дело, и на каждом заседании этого дня и над каждым вопросом повестки: как же именно правильно поступить? Голова его постоянно была неразборной гудящей мешаниной мнений. Едва ли Николай II столько заботился над управлением Россией, сколько досталось Николаю Чхеидзе. (И попробуй, с семью классами гимназии да одним годом ветеринарного института.)

Хотя успехи революции перешагнули в несколько дней и все партийные программы-минимум и чуть не все программы-максимум, — но свобода всё распирала, всё ширилась дальше, и становилась уже неудобна к употреблению. Уже надо было прямо-таки затыкать новые скважины свободы, как дырки в корабле, — но не хватало ни рук, ни пакли, ни сообразительности. Измучился Чхеидзе, всё больше раздирала его неуверенность — так ли? Измучился за один первый месяц, он честно знал, что хотя ведёт заседания ИК, но уже и им не управляет, а где там двухтысячный Совет? а где двухмиллионный Петроград? а — вся Россия? Измучился он за первый месяц так, что вконец постарел, в 53 года — старик, хоть выбрось. И если бы он имел право уйти на покой — сейчас бы и ушёл.

И тут-то — погиб Стасик, весь свет старика! И погиб, если понять, опять от этой же свободы. (Раньше — откуда б у гимназистов винтовка взялась?)

А Николаю Семёновичу — даже не осталось права и времени отдаться горю на единый день — всё разрывали заседания, вопросы, нигде покинуть нельзя. И без того он был мал ростом, а тут почувствовал, что съёжился, ещё умалился, — и вовсе бы сжаться, всё здешнее забыть, к гробу приникнуть — и доехать с ним до Грузии, на похороны. Но на это Чхеидзе тем более права не имел, вместо него поехал Рамишвили.

Душа у Чхеидзе — не из кремня и железа, не революционная, понял теперь.

Всего полгода назад, громя правительство Штюрмера, ещё столько задора и сил в себе чувствовал, на всю Россию, и уж как высмеивал думцев, что они не революционны. А теперь задумывался иногда: и что мы в эту Россию все высыпали, на что она нам? Русских дел разобрать никогда не возможно. Хватило бы с нас и одну Грузию направить. Смертельно износился.

Или — молодым всё передавать? Только и укрепил Николая Семёновича — Церетели, как приехал из Сибири. Сразу полюбил его Чхеидзе — как преемника, как наследника, и даже как сына, и это ещё до стасиковой смерти. А уж после... Радость поставить бы его вместо себя, радость передать всё в надёжные руки. Слушал каждое слово — и не помнил, когда бы был с ним не согласен. Какой же правильный и умный человек.

Три дня назад — уверен был Ираклий, что не смеем мы, социал-демократы, вступать в буржуазное правительство: в рамках буржуазной революции мы не сможем выполнить народных требований — и отшатнётся масса от Совета, как она уже ушла от правительства. Вступив в буржуазное правительство, мы рискуем потерять власть над революционной стихией, станем мишенью нападок анархиствующих демагогов, Совет потеряет свой моральный авторитет. И Чхеидзе был согласен совершенно. И переголосовали народников, хотя всего одним голосом.

А сегодня перед вечером приехал Ираклий от встречи со Львовым — задумчивый, грустный. И сказал, что видимо — не избежать, вступать в коалицию. Иначе правительство совсем разваливается, и беспомощно. Да вот уже все толщи демократии требуют от нас, чтоб мы вошли во власть и ругают нас за нерешительность. Да и действительно непорядочно оставаться дальше безответственными критиками и контролёрами, надо оказать и прямую поддержку. До сих пор мы не могли поддерживать их, потому что их действия были половинчаты. А теперь мы сделаем и внешнюю и внутреннюю политику правительства — решительной. Да разве Контактная комиссия — уже не зародыш коалиционной власти?

И верно, верно. Соглашался Чхеидзе.

— Только: я, Ираклий, ни в какие министры не пойду, и не просите. Я — уже никуда не гожусь.

Они по-грузински между собой говорили.

— Так я тоже, Николай, идти ни за что не хочу. Моё место — в Совете.

— А кого ж пошлём?

— Да вот — Скобелева, он хочет. И Чернов хочет.

Вот так, с глазу на глаз, спокойно, Чхеидзе успевал проняться через свою головную и ушную мешанину, и согласиться. Но через два часа председательствовал на Исполкоме — и от каждой минуты, от каждого выступления терял в себе уверенность, все эти доводы опять сталкивались, закручивались, зашумливались — а реальное дело всё более куда-то оттеснялось.

Члены ИК собрались тревожней обычного. О Гучкове не жалели, но робели перед пустым местом военного министра. Добавило тревоги и утреннее необычайное посещение генштабистов. Но они же подсказали и выход: Керенского. Да если у него отчаяния хватит взяться? — так пусть.

Тут и сам он явился, почтил заседание Исполкома. Прежнего думского товарищества не ощущал теперь в нём Чхеидзе, — занёсся он, его прежняя прыть разыгралась в министерстве до юмористического. Но сегодня накидал мрачного, мрачного — даже под ложечкой засосало: и мы тут тоже руку приложили.

После него опять стали выступать, — и за коалицию, и против. Чхеидзе председательствовал, а как во сне: голова уже не выдерживала, входить так входить. Да он как бы не заболевал, поламывало его. Зиновьев, который тоже теперь влез в Исполком, огласил от большевиков пронзительно-категорически, что Совет должен взять полную власть в свои руки. Отвечал ему страстно Либер: что это только оттолкнуло бы от революции широкие круги населения, у демократии и без того много врагов, зачем плодить лишних?