— Пропустим это, — тряхнул головой Андраш.

Надьреви читал с увлечением, чуть ли не с воодушевлением. Он подражал, очевидно, какому-то профессору, стоявшему у него перед глазами. Возможно, Тамашу Вечеи, который проповедовал с университетской кафедры, как с трибуны. Молодой граф разозлился. Почему так задается этот молокосос? Потому что выдолбил всю эту чепуху? Наверно, еще и не выдолбил, раз читает по учебнику. Что же он прочел? Андраш абсолютно ничего не понимал. Оторвав взгляд от книги, учитель выдержал маленькую паузу. Потом своими словами попытался попроще объяснить прочитанное.

— Самое главное, что право в объективном смысле — это действие, правило поведения. Предписание. Приказ, которому должен подчиняться каждый отдельный член общества.

«Хватит уж!» — дерзко думал теперь Андраш. Но не произносил ни слова. Он считал, что выполнил уже обещание: немного позанимались, и довольно. Взялись за дело и для первого урока вполне достаточно. И он приготовился положить конец занятиям.

— Здесь как раз есть то, о чем я говорил. — И Надьреви принялся снова читать: — «Регулирование внешних отношений совершенно необходимо и располагает средствами принуждения, это правовой тезис, то есть право, jus[41]. В объективном смысле…»

Андраш уже окончательно взбесился от этого «объективного смысла». Он никак не мог понять, что это значит. Надьреви же продолжал:

— «Регулирующему тезису, то есть правовому, запретительному или повелительному, обязаны мы подчиняться. Jus est norma agendi[42]. Иначе последует принуждение».

Учитель произнес это с благоговением и вызовом. Вот тут можно и поспорить.

— «Мы поощряем то, что хорошо и справедливо, но наказываем за произвол. Правовые тезисы целесообразно развиваются на основе морального состояния и экономического положения общества».

Андраш задумчиво смотрел в окно. Еще несколько минут пусть поразглагольствует этот разошедшийся не в меру молодой человек, но потом…

— А теперь давайте посмотрим, что такое право в субъективном смысле, — продолжал Надьреви. — «Наши отношения к людям и вещам мы можем свободно формировать и регулировать в пределах правовых норм, которые ограничивают организующие возможности личной воли. Это свобода, возможности, обеспеченные объективным правом субъекту для того, чтобы он мог делать все, не противоречащее правовым нормам; это право в субъективном смысле. Facultas, potestas agendi[43]. Субъективное право, то есть правомочие, — это часть жизненных благ, причитающихся отдельному субъекту».

Оторвав опять взгляд от книги, учитель посмотрел на Андраша. Сделал небольшую паузу и потом задал вопрос:

— Итак, что такое право?

Поскольку он понимал, что молодой граф не знает, как приступить к ответу, насмешливая улыбка заиграла на его губах. Заметив ее, Андраш вскипел.

— Нечего, друг мой, меня спрашивать! — воскликнул он. — Читайте или рассказывайте, но не спрашивайте меня.

Что за проклятие! Как ни странно, Надьреви чуть не выругался.

— Значит, я толкую вам, и как об стену горох.

— Примерно так.

— Но ведь это…

— Я не в состоянии больше слушать. Хватит.

— Но вы только что были очень веселы. Как вижу, уже оправились после вчерашней неприятности, Если сейчас вы не можете слушать, то и в другой раз не сможете.

— Наверно.

— Что же нам делать?

— Прекратим урок. Я прочту первую главу в книге и, если чего-нибудь не пойму, спрошу у вас.

— Ах, если бы вы прочли!

— Вы правы. Возможно, и не прочту. Меня это не интересует.

— Тогда… тогда что мне прикажете здесь делать? Я могу собрать свои вещи.

— Вам надо подождать. Сейчас я разнервничался. Оставьте меня в покое и больше не раздражайте.

Надьреви осекся, пал духом. Подумал немного. Потом спросил:

— Не позанимаемся ли мы после обеда?

— Может быть. Еще не знаю. Если вдруг явится у меня охота, то позанимаемся. А теперь хватит, пошли. — И Андраш встал.

— Куда?

— Все равно. Куда угодно. Ну, идите… Я зол.

— На меня?

— На кого еще мне злиться? Кто меня мучает, как не вы?

— Не понимаю.

— Не понимаете, потому что… — Он не докончил фразы, но рукой невольно коснулся головы, и этот жест мог означать только: «Потому что вы без царя в голове».

Они вышли из кабинета вместе, мрачные, молчаливые. «В чужом глазу сучок видит, а в своем бревна не замечает», — подумал раздраженно Надьреви. Во дворе он попрощался с молодым графом, собираясь пойти в свою комнату.

— Неужели будете собирать вещи? — насмешливо спросил Андраш.

— Пока еще нет. Но, видно, вскоре и до этого дойдет дело.

— Не кипятитесь! Успокойтесь. Зачем вам сейчас идти к себе? Что вы будете делать?

— Сам не знаю.

— Зайду-ка я к вам.

В комнате Надьреви они сели рядом на диван. Андраш молча улыбнулся учителю и, так как тот сидел пригорюнившись, уронив голову на грудь, схватил его за шиворот и хорошенько встряхнул. Как бы слегка утешил. У Надьреви чуть не вырвалось: «Идите к черту». Но он промолчал.

— Вы мной не довольны? — поддразнивая его, спросил Андраш.

Надьреви боролся с собой. Он решил попытаться еще воздействовать на молодого графа, может быть, даже уговорить, убедить его.

— Я собой не доволен, — сказал он.

— Правильно, — передернул бровями Андраш. — Сомневаться в себе не возбраняется.

— Вы тоже иногда сомневаетесь в себе?

Вопрос был слишком фамильярным, чтобы молодой граф на него ответил.

— Ах, да, я чуть не забыл передать вам, — после короткого молчания проговорил он. — Ференц утром принес это вместе с моей корреспонденцией.

Он вынул из кармана почтовую открытку и положил перед Надьреви на стол. Мать учителя писала сыну, послание ее начиналось словами: «Дарагой сынок!» И почерк был некрасивый, неровный, как у первоклассницы. «Я же просил ее посылать мне письма в конверте!» — рассердился Надьреви. Покраснев, он поспешно спрятал открытку.

— Пошли, — сказал Андраш, вставая; учитель не двигался с места. — Ну, идете вы или нет? Чего вы так приуныли?

Снова сделав над собой усилие, Надьреви встал с дивана, направился к двери. Андраш с несвойственной ему предупредительностью пропустил его вперед. И, остановившись на минуту, оглядел с головы до ног, задержав взгляд на затылке. Его ботинок учитель не надел, ходит в своих. Трудный человек. Сколько с ним неприятностей! Невольно раздражает людей! Упрямый, обидчивый. Резонер. Думает, Америку открыл. Не мешало бы его проучить. Слегка. В молодом графе заговорил дикарь, и больше всего на свете ему хотелось сейчас изничтожить этого Надьреви.

Друг за другом шли они по коридору, впереди учитель, позади Андраш; слышался мерный стук их шагов. У Надьреви было тяжело на душе; он чувствовал, что все его попытки, старания были и будут тщетны. Судьба поманила его прекрасной надеждой, которая вскоре рассеялась. Поскрипывал под их шагами дощатый пол. Мрачный коридор флигеля напоминал склеп. Хотелось скорей миновать его и выйти на солнечный свет.

Андраш чуть отстал, но, когда учитель поравнялся с железной дверью каморки, вдруг, как пантера, набросился на него. Левой ногой ловко распахнул не закрытую на засов дверь и, обхватив Надьреви руками, попытался повалить на пол.

После минутной растерянности учитель, вместо того чтобы испугаться, пришел в неистовый гнев. Расставив пошире ноги, он выпрямился в кольце сжимавших его рук и перешел в наступление. Это поразило даже целиком поглощенного борьбой Андраша.

Некоторое время они сражались, пустив в ход лишь кулаки. Надьреви дрался смело, с горящими глазами; Андрашу мешал смех, потому что он все еще считал борьбу шуткой. Ему удалось крепко сжать обеими руками правое запястье учителя, который на минуту почувствовал себя совершенно беспомощным. Но вскоре он вырвал руку из тисков, снова пошли в ход кулаки; Андраш слегка отступил, и учитель с молниеносной быстротой применил нижний хват. И потом в приливе сил, в неистовстве гнева, отчаяния и смятения приподнял молодого графа и бросил его на пол так, что у того искры из глаз посыпались. Опустившись на колени, Надьреви прижал Андраша к доскам пола, не давая ему возможности вырваться. И ловко подкатил поближе к каморке.

Андраш отчаянно сопротивлялся. Он понимал, что борьба идет уже всерьез, не на шутку. Оба пыхтели, как паровоз. Изо рта у Надьреви вырывались нечленораздельные звуки, которые он мысленно дополнял словами: «А-а… дьявол тебя возьми!.» Одним движением запихнул он молодого графа в каморку, головой вперед, потом подтолкнул его сзади и закрыл дверь, задвинув засов. Поднявшись на ноги, он несколько раз глубоко вздохнул с облегчением. О последствиях он не думал, будь что будет. Пусть Андраш там хоть подохнет! Учитель пошел в парк, чтобы немного пройтись, дать выход своему возбуждению. Он слышал, как молодой граф стучал изнутри по железной двери и кричал:

— Надьреви! Надьреви! Вы что, спятили? Выпустите меня!

Но учитель не собирался возвращаться. Он победил и хотел до конца насладиться своим триумфом. Что бы ни случилось, ему уже все равно.

Андраш кричал не переставая. Он звал лакея Ференца, бил, изо всей силы колотил ногами по железной двери. От его крика проснулся граф Правонски, спавший во флигеле, в своей комнате. Сначала он рассердился, потом удивился, когда же наконец сообразил, что могло произойти, рассмеялся. Он решил, что подшутили над учителем. Ничего другое не приходило ему в голову. Но вскоре он узнал голос своего друга и нахмурился. Вскочил с кровати и как был, в одной пижаме, выбежал в коридор.

— Где этот негодяй? — спросил Андраш, с трудом поднимаясь на ноги. — Куда он девался? Попадется мне в руки, застрелю на месте.

— Дг’ужище! Он тебя запег’? — У графа Правонски отвисла нижняя челюсть. — Невег’оятно! Надо его наказать! Стг’ого наказать!

Отряхнувшись, Андраш вышел из флигеля, посмотрел по сторонам.