Но, наконец, мне немного повезло: жена Меньжинского, Мария Николаевна, умная и образованная женщина, вступила в канцелярию и взяла на себя заведыванье регистрацией. И она стала строго следовать установленным порядкам. И я, хоть в этом отношении, с облегчением вздохнул.

note 68

III

Выше я изобразил те, мягко выражаясь, трения, ко­торыми сопровождались мои нововведения. И, конечно, у читателя может зародиться вопрос, — да чем же это объясняется? Само собою, объяснения этому следует искать в личном составе, в порядке его набора.

Посольство прибыло из России. Во главе его стоял Иоффе. При нем были его жена и дочь — подросток, лет тринадцати. И, кроме того — личный секретарь по­сла Марья Михайловна Гиршфельд. Человек уже лет около сорока, Иоффе отличался очень мягким и, в сущ­ности, безобидным характером. Но у него была своя тяжелая семейная драма, о которой я упоминаю лишь постольку, поскольку созданная ею коллизия отражалась на его высоком положении посла. Легко поддаваясь посто­роннему влиянию, Иоффе не мог сам разобраться в своих интимных делах и сделать тот или иной решительный шаг. А потому и немудрено, что молоденькая девушка, в сущности и неумная и совсем мало образованная, да к тому же и крайне бестактная, но требовательная и на­пористая, оказалась влиятельным лицом в посольстве, неся скромную должность личного секретаря посла. Таким образом Иоффе все время вращался между двух ог­ней: с одной стороны была его семья, жена и дочь, ко­торую он очень любил, с другой — его секретарь. От­сюда вечные внутри его трения, вечная нервность и насто­роженность, что не могло, конечно, не отражаться и на делах.

Пользуясь своим влиянием, Марья Михайловна и являлась одним из главных лиц, набиравших личный состав посольства. Но руководилась она не интересом дела, а исключительно личными симпатиями и антипатиями.

note 69Поэтому среди сотрудниц было немало ее подруг, которые, совершенно не зная дела, пользовались своим влиянием на нее, а через нее и на самого Иоффе. Для того, чтобы подчеркнуть ту роль, которую играли в деле назначения сотрудников симпатии, укажу на то, что в числе служащих находился брат личного секретаря, мальчик лет семнадцати, гимназист, взятый временно, на период вакансии и числившийся чем то в роде атташе. Получал он довольно изрядное для своих «обязанно­стей» жалованье, а именно 800 марок в месяц (Для сравнения приведу, что сам Иоффе а также Меньжинский и я получали по 1.200 марок и столько же получал и личный секретарь. — Автор.). Это была чистейшей воды синекура: юноша этот абсолютно ничего не делал, но он часто напоминал другим, что он брат личного секретаря и через свою сестру поль­зовался тоже известным влиянием на Иоффе.

Как оно и понятно, разного рода приятельницы личного секретаря в свою очередь протежировали сво­им близким и через M. M. устраивали их на службу в посольство. Естественно, что при таком положении все эти лица, плохо знавшие дело, были хорошо заброни­рованы от меня, и мне лишь в незначительной степени можно было рассчитывать на них, как на работников…

Упомяну еще об одной синекуре. Выше я говорил о «горничной посла», товарище Тане, латышке, которая получала такое же высокое вознаграждение, как партийная и как близкая наперсница личного секретаря. Девушка эта, как пролетарка по происхождение была даже объектом некоторого заигрывания со стороны Ма­рии Михайловны и таким образом она тоже являлась своеобразным бичем в посольстве. Она ничего note 70не делала, всюду совала свой нос, вечно болтала с находившимися в посольстве для охраны его красноармей­цами, привезенными из России, тоже поголовно латыша­ми и вечно нашептывала разные нелепости Марии Михайловне, а та передавала Иоффе.

И все эти сотрудники по большей части ничего не делали, получали большое жалованье, слонялись без дела, играя на биллиарде, стоящем в большом зале, в который выходила дверь кабинета Иоффе или подбирая разные песенки на великолепном «Бехштейне», стоя­щем в белом зале посольства… Но, конечно, все они стойко охраняли свои «классовые» интересы, и заставить их что-нибудь делать было нелегкой задачей.

Мы видели, что деньги, которые были в посоль­стве расходовались совершенно произвольно, и для меня быстро выяснилось, что вся эта публика, считая себя истинными революционерами - победителями, смотрела на народное достояние, как на какую то добычу, по праву принадлежащую им. И в результате каждый урывал себе что мог, перебивая друг у друга и стараясь об­ставить свое существование всеми доступными благами жизни.

Для подтверждения, приведу один, хотя и мелкий, но яркий пример. Жена Иоффе, которую я очень мало знал, ибо она вечно, по настоящему или дипломатиче­ски в виду создавшегося положения, была больна и почти не выходила из своей комнаты, по совету врача, должна была есть как можно больше фруктов, а по­тому ей ежедневно подавалась в ее комнату ваза с раз­нообразными фруктами. И через некоторое время M. M. потребовала, чтобы и ей в ее комнату подавали бы такую же вазу с фруктами. Напомню, что шла война, и в Германии провизия и особенно деликатесе стоили note 71безумных денег. Нередко M. M. и ее приятельницы тре­бовали поздно вечером от экономки, чтобы им были поданы из хранившихся в погребе запасов разные консервы, вина и устраивала себе угощения, на который приглашались присные, и пиры затягивались до глубо­кой ночи…

Все служащие пользовались посольской столовой, в которой за очень ничтожное вознаграждение (кажется, пять марок в день) получали утренний кофе, обед и ужин. Несмотря на постоянно повторявшиеся избитые заявления, что теперь, с победой пролетариата, все российские граждане равны и должны довольствоваться равно, у посла был отдельный стол, который готовила особая повариха. Обедал он со своей семьей и присными (Марья Михайловна и ее брат) в своей столовой. И, конечно, его стол отличался изобилием и изыскан­ностью. Как известно, во время войны немецкое госу­дарство регулировало потребление продуктов по карточкам. Для стола посла было установлено усиленное довольствие. Тем не менее, разные продукты гастрономии покупались, как «шлейхандель» (тайная продажа), по баснословно высоким ценам. Красину, Меньжинскому и мне было предложено пользоваться столом у посла, но мы, под благовидным предлогом, отклонили это предложение и питались в общей столовой.

Взгляд сотрудников на «казну», как нечто при­надлежащее им по праву захвата, естественно, переда­вался и низшему персоналу, т. е., прислуг, набранной уже на месте, в Берлине, из рядов «спартаковцев», как известно, близких к большевикам. И, разумеется, за ними очень ухаживали, что быстро их демо­рализовало. Они создали свою организацию, устраивали сходки, выступали с различными протестами и note 72требованиями, выносили порицания мне и другим лицам, отлынивали от работы, насчитывали себе лишние часы, одним словом, боролись за свои «классовые» интересы. Питались они в посольстве очень хорошо, особенно, если сравнить посольское питание с тем полуголодным и просто голодным существованием, на которое в те годы были обречены все германские граждане. Од­нако, это не мешало им вечно выступать с жалобами, протестами и претензиями, требуя все больше еды, боль­ше жалования и меньше работы.

Оглядевшись на месте, я в свое время заинтересо­вался и вопросом о низшем персонале. Оказалось, что они получали крайне неравномерное жалованье, почему я, пересмотрев этот вопрос, разбил всю прислугу на категории, уравняв вознаграждение, сообразно должностям: горничные, подгорничные, судомойки и т. д. Некоторым, благодаря этому, вышло увеличение жало­ванья, что вызвало недовольство и протесты со стороны тех, которые остались при старом жалованье. Но осо­бые протесты вызвало другое мое распоряжение. Я узнал, что наша прислуга торгует разными продуктами,.. унося их из посольства. Передал мне это один из чиновников министерства иностранных дел.

Note68

71

Note69

72

Note70

73

Note71

74

Note72

75