92.

Самих себя мы измеряем снами,На дно души спускаемся во сне,И некий дух себя измерил намиВ первоначальном дыме и огне.Он в этот миг установил навекиЗодиакальный оборот землиИ русла вырыл, по которым рекиЛюдских существований потекли.О темный голос, ты не льстишь сознанью,Ты воли извращаешь благодать:Я не хочу видений смутных граньюВо сне довременном существовать!Что на весах у судии любогоВся участь Трои в Ледином яйце,Коль в этот стих облекшееся словоУже не помнит о своем творце?Оно само пересекает воды,Плывет по сновидениям чужим,И утлый мир божественной свободы —Где ни приснится — неопровержим.

1923

93.

Чего хотел он, отрок безбородый,Среди фракийских возлагая горНа чресла необузданной природыТяжелый пояс девяти сестер?Преображенья в лире? УрожаяПолуокеанического дна —Чтоб, новый небосвод сооружая,Спустилась долу вечная весна?Но — предопределенною орбитойТы двуединый совершаешь ход,И голова над лирою разбитойПлывет по воле сумасшедших вод.Так в чем же, наконец, живет простая,Неразложимая твоя душа,То Парфеноном полым прорастая,То изнывая в жерди камыша?И где же сердцевина небосвода,Когда, фракийским ужасом полна,Захлестывает пояс хороводаТвоей свободы дикая волна?И все-таки — и все-таки, немеяВ последний час, зову тебя: Психе!И все-таки системы ПтоломеяНе признаю ни в жизни, ни в стихе!..

1923

94.

Как только я под ГеликономЗаслышу звук шагов твоихИ по незыблемым законамК устам уже восходит стих,Я не о том скорблю, о муза,Что глас мой слаб, и не о том,Что приторная есть обузаВ спокойном дружестве твоем,Что обаятельного прахаНа легких крыльях блекнет цвет,Что в зрелом слове нет размаха И неожиданности нет.Но изрыгающего водуСлепого льва я помню видИ тяготенья к небосводуНапрасные кариатид,Затем что в круг высокой волиИ мы с тобой заточены,И петь и бодрствовать, доколеНам это велено, должны.

1919

95.

Насущный хлеб и сух и горек,Но трижды сух и горек хлеб,Надломленный тобой, историк,На конченном пиру судеб.Как редко торжествует памятьЗа кругозором наших дней!Как трудно нам переупрямитьУпорствующий быт камней!Безумное единоборство —И здесь, на берегах Днепра:Во имя мертвой Евы торс твой,Адам, лишается ребра.Не признавая ФундуклеяИ бибиковских тополей,Таит софийская лилеяНебесной мудрости елей.Растреллием под архитравыВзметен, застрял на остриеОсколок всероссийской славы —Елизаветинское Е.Но там, где никнет ювелираИ каменщика скудный бред,Взгляни — в орлином клюве лираВосхищена, как Ганимед.Скользи за мною — над заторомДомов, соборов, тополей —В зодиакальный круг, в которомНеистовствовал Водолей.Чу! Древне-женственной дигамме,Ты слышишь, вторит вздох самца!Чу! Не хрустит ли под ногамиСкорлупа Ледина яйца?Ты видишь: мабель и дилювийДоступны, как разлив Днепра,Пока звенит в орлином клювеЛировозникшее вчера.Оно — твое! И в кубке Гебы,На дне ли скифского ковша —Одна и та же вечность, где быЕе ни обрела душа.

1920

96.

И вот умолк повествователь жалкий.Прародины последняя заря,Не догорев, погасла в орихалке…Беспамятство. Саргасские моря.Летейский сон. Летейская свобода.Над памятью проносятся суда,Да в простодушном счете мореходаДвух-трех узлов не хватит иногда.Да вот еще… Когда, смежая очи,Я Саломее говорю: пляши! —В морях веков, в морях единой ночиТы оживаешь, водоросль души.О танцовщица! Древняя русалка,Опознаю сквозь обморок стихаВ твоих запястьях отблеск орихалкаИ в имени — все три подводных «а».А по утрам, когда уже тритонаСкрываются под влагой плавники,Мне в рукописи прерванной ПлатонаНедостает всего одной строки.