4

Дома, — один другого краше, —чью старость розовую нашивелосипеды веселят;ворота колледжей, где в нишеепископ каменный, а выше —как солнце, черный циферблат;фонтаны, гулкие прохлады,и переулки, и оградыв чугунных розах и шипах,через которые впотьмахперелезать совсем не просто;кабак — и тут же антиквар,и рядом с плитами погостаживой на площади базар.

5

Там мяса розовые глыбы;сырая вонь блестящей рыбы;ножи; кастрюли; пиджакииз гардеробов безымянных;отдельно, в положеньях странныхкривые книжные лоткизастыли, ждут, как будто спрятавтьму алхимических трактатов;однажды эту дребеденьперебирая, — в зимний день,когда, изгнанника печаля,шел снег, как в русском городке, —нашел я Пушкина и Даляна заколдованном лотке.

6

За этой площадью щербатойкинематограф, и туда-топо вечерам мы в глубинутуманной дали заходили, —где мчались кони в клубах пылипо световому полотну,волшебно зрителя волнуя;где силуэтом поцелуявсе завершалось в должный срок;где добродетельный уроквсегда в трагедию был вкраплен;где семенил, носками врозь,смешной и трогательный Чаплин;где и зевать нам довелось.

7

И снова — улочки кривые,ворот громады вековые, —а в самом сердце городкацирюльня есть, где брился Ньютон,и древней тайною окутантрактирчик "Синего Быка".А там, за речкой, за домами,дерн, утрамбованный веками,темно-зеленые коврыдля человеческой игры,и звук удара деревянныйв холодном воздухе. Таковбыл мир, в который я нежданноупал из русских облаков.

8

Я по утрам, вскочив с постели,летел на лекцию; свистеликонцы плаща, — и наконецстихало все в холодноватомамфитеатре, и анатомвсходил на кафедру, — мудрецс пустыми детскими глазами;и разноцветными мелкамиузор японский он чертилпереплетающихся жилили коробку черепную;чертил, — и шуточку нет-нетда и отпустит озорную, —и все мы топали в ответ.

9

Обедать. В царственной столовойпортрет был Генриха Восьмого —тугие икры, борода —работы пышного Гольбайна;в столовой той, необычайновысокой, с хо'рами, всегдабывало темновато, даром,что фиолетовым пожаромот окон веяло цветных.Нагие скамьи вдоль нагихстолов тянулись. Там сиделимы в черных конусах плащейи переперченные елисупы из вялых овощей.

10

А жил я в комнате старинной,но в тишине ее пустыннойтенями мало дорожил.Держа московского медведя,боксеров жалуя и бредякрасой Италии, тут жилстудентом Байрон хромоногий.Я вспоминал его тревоги, —как Геллеспонт он переплыл,чтоб похудеть. Но я остылк его твореньям… Да простится неромантичности моей, —мне розы мраморные Китсавсех бутафорских бурь милей.

11

Но о стихах мне было вреднов те годы думать. Винтик медныйвращать, чтоб в капельках воды,сияя, мир явился малый, —вот это день мой занимало.Люблю я мирные рядылабораторных ламп зеленых,и пестроту таблиц мудреных,и блеск приборов колдовской.И углубляться день-деньскойв колодец светлый микроскопаты не мешала мне совсем,тоскующая Каллиопа,[5]тоска неконченых поэм.

12

Зато другое отвлекало:вдруг что-то в памяти мелькало,как бы не в фокусе, — потомясней, и снова пропадало.Тогда мне вдруг надоедалоиглой работать и винтом,мерцанье наблюдать в узореоднообразных инфузорий,кишки разматывать в уже;лаборатория ужемне больше не казалась раем;я начинал воображать,как у викария за чаеммы с нею встретимся опять.

13

Так! Фокус найден. Вижу ясно.Вот он, каштаново-атласныйпереливающийся лоскпрически, и немного грубыйрисунок губ, и эти губы,как будто ярко-красный воскв мельчайших трещинках. Прикрылаглаза от дыма, докурила,и, жмурясь, тычет золотымокурком в пепельницу… Дымсейчас рассеется, и станутмигать ресницы, и в упорглаза играющие глянути, первый, опущу я взор.

14

Не шло ей имя Виолета,(вернее: Вийолет, но этоедва ли мы произнесем).С фиалкой[6] не было в ней сходства, —напротив: ярко, до уродства,глаза блестели, и на всемподолгу, радостно и важновзор останавливался влажный,и странно ширились зрачки…Но речи, быстры и легки,не соответствовали взору, —и доверять не знал я самчему — пустому разговоруили значительным глазам…вернуться

5

Муза эпических поэм, старшая из муз.

вернуться

6

Violet — фиалка (англ.).