Дрожа от свежести и счастья,стою я, новый Робинзон,на этой отмели блестящей,пустой лазурью окружен.И странно вспоминать минутунедоумения, когданащупала мою каютуи хищно хлынула вода;когда она, вращаясь зыбков нетерпеливости слепой,внесла футляр от чьей-то скрипкии фляжку унесла с собой.О том, как палуба трещала,приняв смертельную волну,о том, как музыка играла,пока мы бурно шли ко дну,пожалуй, будет и нетрудномне рассказать когда-нибудь…Да что ж мечтать, какое суднона остров мой направит путь.Он слишком призрачен, воздушен.О нем не знают ничего.К нему создатель равнодушен.Он меркнет, тает… нет его.И я охвачен темнотою,и, сладостно в ушах звеняи вздрагивая под рукою,проходят звезды сквозь меня.

1929 г.

* * *Для странствия ночного мне не надони кораблей, ни поездов.Стоит луна над шашечницей сада.Окно открыто. Я готов.И прыгает с беззвучностью привычной,как ночью кот через плетень,на русский берег речки пограничноймоя беспаспортная тень.Таинственно, легко, неуязвимоложусь на стены чередой,и в лунный свет, и в сон, бегущий мимо,напрасно метит часовой.Лечу лугами, по лесу танцую —и кто поймет, что есть один,один живой на всю страну большую,один счастливый гражданин.Вот блеск Невы вдоль набережной длинной.Все тихо. Поздний пешеход,встречая тень средь площади пустынной,воображение клянет.Я подхожу к неведомому дому, я только место узнаю…Там, в темных комнатах, все по-другомуи все волнует тень мою.Там дети спят. Над уголком подушкия наклоняюсь, и тогдаим снятся прежние мои игрушки,и корабли, и поезда.

1929

На смерть Ю. И. АйхенвальдаПерешел ты в новое жилище,и другому отдадут на дняхкомнату, где жил писатель нищий,иностранец с книгою в руках.Тихо было в комнате: страницаизредка шуршала; за окномвспыхивала темная столицаголубым трамвайным огоньком.В плотный гроб судьба тебя сложила,как очки разбитые в футляр…Тихо было в комнате, но жилов ней волненье, сокровенный жар. Ничего не слышали соседи,а с тобою голос говорил,то как гул колышущейся меди,то как трепет ласточкиных крыл,голос муз, высокое веселье…Для тебя тот голос не потухтам, где неземное новосельеныне празднует твой дух.

Берлин, 1929 г.

Стансы о конеНа полотнищах, озаренныхигрой малиновых лучей,условный выгиб окрыленныхнаполеоновых коней.И цирковое полнолунье,огромный, снежный круп, оплотсосредоточенной плясуньи;песок, и музыка, и пот.И всадник, по лесу спешащий,седла поскрипыванье, хруст,волною счастия шуршащийпо голенищу влажный куст.И ты, лирическое имяв газете уличной, скакун,гнедым огнем летящий мимотобою вспыхнувших трибун.И столь покорный конь манежный,и фальконетов конь живой.Но самый жалостный и нежный,невыносимый образ твой:обросший шерстью с голодухи,не чующий моей любви,и без конца щекочут мухиресницы длинные твои.

1929 г.

* * *Шел поезд между скал в ущелии глубоком,поросшем золотым утесником и дроком;порой влетал в туннель с отрывистым свистком:сначала — чернота гремящая, потом —как будто отсветы сомнительные в гроте,и снова — яркий день; порой на поворотебыл виден из окна сгибающийся змейвагонов позади и головы людей,облокотившихся на спущенные рамы.Сочился апельсин очищенный.Но самыйпрелестный, может быть, из случаев в пути,когда, без станции, как бы устав идти,задумывался вдруг мой поезд. Как спокойно,как солнечно кругом… С назойливостью знойнойодни кузнечики звенят наперебой.Ища знакомых черт, мне ветерок слепойпотрагивает лоб, и мучась беззаконнымжеланьем, я гляжу на вид в окне вагонноми упустить боюсь возможную любовь,и знаю — упущу. Едва ль увижу вновь,едва ль запомню я те камни, ту поляну,и вон на ту скалу я никогда не встану.

10-11. 3. 30.

Неродившемуся читателюТы, светлый житель будущих веков,ты, старины любитель, в день урочныйоткроешь антологию стихов,забытых незаслуженно, но прочно.И будешь ты, как шут, одет на вкусмоей эпохи фрачной и сюртучной.Облокотись. Прислушайся. Как звучнобылое время — раковина муз.