По розам голубым, по пыльным книгамползет ручная древняя змея.И я вошел, заплаканный, и мигомсмекнул колдун, откуда родом я.Принес футляр малиново-зеленый,оттуда лиру вытащил колдун,новейшую: большой позолоченныйхомут и проволоки вместо струн.Я отстранил ее… Тогда другуюон выложил: старинную в сухихи мелких розах — лиру дорогую,но слишком нежную для рук моих.Затем мы с ним смотрели самоцветы,янтарные, сапфирные слова,слова-туманы и слова-рассветы,слова бессилия и торжества.И куклою, и завитками урныколдун учтиво соблазнял меня;с любовью гладил волосок лазурныйиз гривы баснословного коня.Быть может, впрямь он был необычаен,но я вздохнул, откинул огонькикамней, клинков — и вышел; а хозяинглядел мне вслед, подняв на лоб очки.Я не нашел. С усмешкою суровойсложи, колдун, сокровища свои.Что нужно мне? Одно простое словодля горя человеческой любви.

17. 1. 23.

* * *…И все, что было, все, что будет,и золотую жажду жить,и то бессонное, что нудитна звуки душу разложить,все объясняли, вызывалиглаза возлюбленной земной,когда из сумрака всплывалиони, как царство, предо мной.

18. 1. 23.

* * *Я где-то за городом, в поле,и звезды гулом неземнымплывут, и сердце вздулось к ним,как темный купол гулкой боли.И в некий напряженный свод —и все труднее, все суровей —в моих бессонных жилах бьетглухое всхлипыванье крови.Но в этой пустоте ночной,при этом голом звездном гуле,вложу ли в барабан резнойтугой и тусклый жемчуг пули, и, дула кисловатый ледприжав о высохшее нёбо,в бесплотный ринусь ли полетиз разорвавшегося гроба?Или достойно дар примувеликолепный и тяжелый —всю полнозвучность ночи голойи горя творческую тьму?

20 января 1923

ТрамвайВот он летит, огнями ночь пробив,крылатые рассыпав перезвоны,и гром колес, как песнопений взрыв,а стекла — озаренные иконы.И спереди — горящее числои рая обычайное названье.Мгновенное томит очарованье— и нет его, погасло, пронесло,И в пенье ускользающего гулаи в углубленье ночи неживой —как бы зарница зыбкой синевойза ним на повороте полыхнула.Он пролетел, и не осмыслить мне,что через час мелькнет зарница этаи стрекотом, и судорогой светапо занавеске… там… в твоем окне.

21. 1. 23.

ПисьмаВот письма, все — твои (уже на сгибах таютследы карандаша порывистого). Днем,сложившись, спят они, в сухих цветах, в моемдушистом ящике, а ночью — вылетают,полупрозрачные и слабые, скользяти вьются надо мной, как бабочки: инуюпоймаю пальцами, и на лазурь ночнуюгляжу через нее, и звезды в ней сквозят.

23. 1. 23.

УзорДень за днем, цветущий и летучий,мчится в ночь, и вот уже мертвоцарство исполинское, дремучийпапоротник счастья моего.Но хранится, под землей беспечной,в сердце сокровенного пластаотпечаток веерный и вечный,призрак стрекозы, узор листа.

24 января 1923

Эфемеры

Посв. В. И. Полю

Спадая ризою с дымящихся высоткрутого рая — Слава! Слава! —клубится без конца, пылает и ползетпоток — божественная лава…И Сила гулкая, встающая со дна,вздувает огненные зыби:растет горячая вишневая волнас роскошной просинью на сгибе.Вот поднялась горбом и пеной зацвела,и нежно лопается пена,и вырываются два плещущих крылаиз пламенеющего плена.И ангел восстает стремительно-светло,в потоке огненном зачатый,— и в жилках золотых прозрачное крыломерцает бахромой зубчатой.И беззаветную хвалу он пропоет,на миг сияя над потоком,— сквозными крыльями восторженно всплеснет,исчезнет в пламени глубоком.И вот возник другой из пышного огня,с таким же возгласом блаженства:вся жизнь его звенит и вся горит, звеня,и вся — мгновенье совершенства.

-

И если смутно мне, и если даль мутна,я призываю эти зыби:растет горячая вишневая волнас роскошной просинью на сгибе…

26. 1. 23.

* * *Ты все глядишь из тучи темно-сизой,и лилия — в светящейся руке;а я сквозь сон молю о лепесткеи все ищу в изгибах смутной ризыизгиб живой колена иль плеча.Мне твоего не выразить подобьяни в музыке, ни в камне… Исподлобьяглядят в мой сон два горестных луча.