1926 г.

МатьСмеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,спускается толпа, виясь между олив,подобно медленному змию;и матери глядят, как под гору, в туманувещевающий уводит Иоаннседую, страшную Марию.Уложит спать ее и сам приляжет он,и будет до утра подслушивать сквозь сонее рыданья и томленье.Что, если у нее остался бы Христоси плотничал, и пел? Что, если этих слезне стоит наше искупленье?Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;у гроба, в третий день, виденье встретит жен,вотще купивших ароматы;светящуюся плоть ощупает Фома,от веянья чудес земля сойдет с ума,и будут многие распяты.Мария, что тебе до бреда рыбарей!Неосязаемо над горестью твоейдни проплывают, и ни в третий,ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов,твой смуглый первенец, лепивший воробьевна солнцепеке, в Назарете.

1925, Берлин

ВеснаПомчал на дачу паровоз.Толпою легкой, оробелойстволы взбегают на откос:дым засквозил волною белойв апрельской пестроте берез.В вагоне бархатный диванчикеще без летнего чехла.У рельс на желтый одуванчиксадится первая пчела.Где был сугроб, теперь дырявыйпродолговатый островоквдоль зеленеющей канавы:покрылся копотью, размоквесною пахнущий снежок.В усадьбе сумерки и стужа.В саду, на радость голубям,блистает облачная лужа.По старой крыше, по столбам,по водосточному колену —помазать наново поразеленой краской из ведра — ложится весело на стенутень лестницы и маляра.Верхи берез в лазури свежей,усадьба, солнечные пни —все образы одни и те же,все совершеннее они.Вдали от ропота изгнаньяживут мои воспоминаньяв какой-то неземной тиши:бессмертно все, что невозвратно,и в этой вечности обратнойблаженство гордое души.

1925

В раюМоя душа, за смертью дальнейтвой образ виден мне вот так:натуралист провинциальный,в раю потерянный чудак.Там в роще дремлет ангел дикий,полупавлинье существо.Ты любознательно потыкайзеленым зонтиком в него,соображая, как сначалао ней напишешь ты статью,потом… но только нет журналаи нет читателей в раю.И ты стоишь, еще не верянемому горю своему:об этом синем сонном зверекому расскажешь ты, кому?Где мир и названные розы,музей и птичьи чучела?И смотришь, смотришь ты сквозь слезына безымянные крыла.

1927, Берлин

Из книги "Poems and Problems"

Дождь пролетелДождь пролетел и сгорел на лету.Иду по румяной дорожке.Иволги свищут, рябины в цвету,белеют на ивах сережки.Воздух живителен, влажен, душист.Как жимолость благоухает!Кончиком вниз наклоняется листи с кончика жемчуг роняет.

1917, Выра

К свободеТы медленно бредешь по улицам бессонным;на горестном челе нет прежнего луча,зовущего к любви и высям озаренным.В одной руке дрожит потухшая свеча.Крыло подбитое по трупам волочаи заслоняя взор локтем окровавленным,обманутая вновь, ты вновь уходишь прочь,а за тобой, увы, стоит все та же ночь.

1917, Крым

Номер в гостиницеНе то кровать, не то скамья.Угрюмо-желтые обои.Два стула. Зеркало кривое.Мы входим — я и тень моя.Окно со звоном открываем:спадает отблеск до земли.Ночь бездыханна. Псы вдалитишь рассекают пестрым лаем.Я замираю у окна,и в черной чаше небосвода,как золотая капля меда,сверкает сладостно луна.

8 апреля 1919, Севастополь

ГербЛишь отошла земля родная,в соленой тьме дохнул норд-ост,как меч алмазный, обнажаясредь облаков стремнину звезд.Мою тоску, воспоминаньяклянусь я царственно беречьс тех пор, как принял герб изгнанья:на черном поле звездный меч.

24 января 1925, Берлин

ВершинаЛюблю я гору в шубе чернойлесов еловых, потомучто в темноте чужбины горнойя ближе к дому моему.Как не узнать той хвои плотнойи как с ума мне не сойтихотя б от ягоды болотной,заголубевшей на пути.