IV. Движенье

В поездеЯ выехал давно, и вечер нероднойрдел над равниною нерусской,и стихословили колеса подо мной,и я уснул на лавке узкой.Мне снились дачные вокзалы, смех, весна,и, окруженный тряской бездной,очнулся я, привстал, и ночь была душна,и замедлялся ямб железный.По занавескам свет, как призрак, проходил.Внимая трепету и треньюсмолкающих колес, я раму опустил:пахнуло сыростью, сиренью.Была передо мной вся молодость моя:плетень, рябина подле клена,чернеющий навес, и мокрая скамья,и станционная икона.И это длилось миг… Блестя, поплыли прочьскамья, кусты, фонарь смиренный…Вот хлынула опять чудовищная ночь,и мчусь я, крошечный и пленный.Дорога черная, без цели, без конца,толчки глухие, вздох и выдох,и жалоба колес, как повесть беглецао прежних тюрьмах и обидах.

Груневальд, 4. 7. 21.

ЭкспрессНа сумрачном вокзале по ночамторжественно и пусто, как в соборе, —но вот вдали вздохнуло словно море,скользнула дрожь по двум стальным лучам,бегущим вдаль, сходящимся во мраке, —и щелкнули светящиеся знаки,и в черной глубине рубин мигнул,за ним — полоска янтарей, и гулвлетел в вокзал, могучий гул чугунный, —из бездны бездн, из сердца ночи лунной,как бы катясь с уступа на уступ. Вздохнул и стал: раскрылись две-три двери.Вагоны удлиненные под дубокрашены. На матовой фанеренад окнами ряд смугло-золотыхфранцузских слов, — как вырезанный стих,мою тоску дразнящий тайным зовом…За тенью тень скользит по бирюзовымпрозрачным занавескам. Плотно скрывпереходные шаткие площадки,чернеют пыльно кожаные складкинад скрепами вагонов. Весь — порывсосредоточенный, весь — напряженьеблаженное, весь — жадность, весь — движенье,дрожит живой, огромный паровоз,и жарко пар в железных жилах бьется,и в черноту по капле масло льетсяс чудовищных лоснящихся колес.И через миг колеса раскачнулисьи буферов забухали щиты —и пламенисто-плавно потянулисьв зияющий колодец темнотывагоны удлиненные… И вскорезабыл вокзал их звон и волшебство,и стало вновь под сводами еготоржественно и пусто, как в соборе.* * *Как часто, как часто я в поезде скоромсидел и дивился плывущим просторами льнул ко стеклу холодеющим лбом!..И мимо широких рокочущих оконсвивался и таял за локоном локонлетучего дыма, и столб за столбомпроскакивал мимо, порыв прерываявзмывающих нитей, и даль полеваяблаженно вращалась в бреду голубом.И часто я видел такие закаты,что поезд, казалось, взбегает на скатыкрутых огневых облаков и по нимспускается плавно, взвивается сновав багряный огонь из огня золотого, —и с поездом вместе по кручам цветнымстолбы пролетают в восторге заката,и черные струны взмывают крылато,и ангелом реет сиреневый дым.

Из книги "Возвращение Чорба"

(1924–1928)

От счастия влюбленному не спитсяОт счастия влюбленному не спится;стучат часы; купцу седому снитсяв червонном небе вычерченный кран,спускающийся медленно над трюмом;мерещится изгнанникам угрюмымв цвет юности окрашенный туман.В волненье повседневности прекрасной,где б ни был я, одним я обуян,одно зовет и мучит ежечасно:на освещенном острове столаграненый мрак чернильницы открытой,и белый лист, и лампы свет, забытыйпод куполом зеленого стекла.И поперек листа полупустогомое перо, как черная стрела,и недописанное слово.

1928, Берлин

Тихий шумКогда в приморском городке,средь ночи пасмурной, со скукиокно откроешь, вдалекепрольются шепчущие звуки.Прислушайся и различишум моря, дышащий на сушу,оберегающий в ночиему внимающую душу.Весь день невнятен шум морской,но вот проходит день незванный,позванивая, как пустойстакан на полочке стеклянной.И вновь в бессонной тишинеоткрой окно свое пошире,и с морем ты наединев огромном и спокойном мире.Не моря шум — в тиши ночнойиное слышно мне гуденье:шум тихий родины моей,ее дыханье и биенье.В нем все оттенки голосовмне милых, прерванных так скоро,и пенье пушкинских стихов,и ропот памятного бора.Отдохновенье, счастье в нем,благословенье над изгнаньем.Но тихий шум не слышен намза суетой и дребезжаньем.Зато в полночной тишиневнимает долго слух неспящийстране родной, ее шумящей,ее бессмертной глубине.