Ее притягивал он резкои с восклицаньем отпускал.Из тени в блеск и в тень из блескаручьи текли с лазурных скал.Янтарной жилы звон упругийнапоминал его душепризывный смех чужой подругив чужом далеком шалаше.* * *Я на море гляжу из мраморного храма:в просветах меж колонн, так сочно, так упрямобьет в очи этот блеск, до боли голубой.Там благовония, там — Лоны, там — прибой,а тут, на вышине, — одна молитва линийстремительно простых; там словно шелк павлиний,тут целомудренность бессмертной белизны.О, муза, будь строга! Из храма, с вышины, —гляжу на вырезы лазури беспокойной, —и вот восходит стих, мой стих нагой и стройный,и наполняется прохладой и огнем,и возвышается, как мраморный, и в немсквозят моей души тревоги и отрады,как жаркая лазурь в просветах колоннады.* * *Туман ночного сна, налет истомы пыльнойсмываю мягко-золотой,тяжелой губкою, набухшей пеной мыльнойблагоуханной и густой.Голубоватая, в купальне млечно-белой,вода струит чуть зримый пар,и благодарное я погружаю телов ее глухой и нежный жар.А после, насладясь той лаской шелковистой,люблю я влагой ледянойлопатки окатить… Мгновенье — и пушистойя обвиваюсь простыней.Чуть кожа высохла, — прохлада легкой тканиспадает на плечи, шурша…Для песен, для борьбы, для сказочных исканийготовы тело и душа.Так мелочь каждую — мы, дети и поэты,умеем в чудо превратить,в обычном райские угадывать приметыи что ни тронем, — расцветить…* * *На черный бархат лист кленовыйя, как святыню, положил:лист золотой с пыльцой пунцовоймежду лиловых тонких жил.И с ним же рядом, неизбежно,старинный стих — его двойник,простой, и радужный, и нежный,в душевном сумраке возник;и все нежнее, все смиреннейон лепетал, полутаясь,но слушал только лист осенний,на черном бархате светясь…* * *Нас мало — юных, окрыленных,не задохнувшихся в пыли,еще простых, еще влюбленныхв улыбку детскую земли.Мы только шорох в старых парках,мы только птицы, мы живемв очарованьи пятен ярких,в чередованьи звуковом.Мы только мутный цвет миндальный,мы только первопутный снег,оттенок тонкий, отзвук дальний, —но мы пришли в зловещий век.Навис он, грубый и огромный,но что нам гром его тревог?Мы целомудренно бездомны,и с нами звезды, ветер, Бог.* * *На годовщину смерти ДостоевскогоСадом шел Христос с учениками…Меж кустов, на солнечном песке,вытканном павлиньими глазками, песий труп лежал невдалеке.И резцы белели из-под чернойскладки, и зловонным торжествомсмерти заглушен был ладан сладкийтеплых миртов, млеющих кругом.Труп гниющий, трескаясь, раздулся,полный склизких, слипшихся червей…Иоанн, как дева, отвернулся,сгорбленный поморщился Матфей…Говорил апостолу апостол:"Злой был пес, и смерть его нага,мерзостна…"Христос же молвил просто:"Зубы у него — как жемчуга…"На смерть А. Блока

I

За туманами плыли туманы,за луной расцветала луна…Воспевал он лазурные страны,где поет неземная весна.И в туманах Прекрасная Дамапроплывала, звала вдалеке,словно звон отдаленного храма,словно лунная зыбь на реке.Узнавал он ее в трепетаньерозоватых вечерних тенейи в метелях, смятенье, молчаньечародейной отчизны своей.Он любил ее гордо и нежно,к ней тянулся он, строен и строг, —но ладони ее белоснежнойбледный рыцарь коснуться не мог…Слишком сумрачна, слишком коварнаодичалая стала земля,и, склонившись на щит лучезарный,оглянул он пустые поля.И обманут мечтой несказаннойи холодною мглой окружен,он растаял, как месяц туманный,как далекий молитвенный звон.

II

Пушкин — радуга по всей земле,Лермонтов — путь млечный над горами,Тютчев — ключ, струящийся во мгле,Фет — румяный луч во храме.Все они, уплывшие от насв рай, благоухающий широко,собрались, чтоб встретить в должный часдушу Александра Блока.Выйдет он из спутанных цветов,из ладьи, на белые ступени…Подойдут божественных певцоввзволновавшиеся тени.Пушкин — выпуклый и пышный свет,Лермонтов — в венке из звезд прекрасных,Тютчев — веющий росой, и Фет,в ризе тонкой, в розах красных.Подойдут с приветствием к нему,возликуют, брата принимаяв мягкую цветную полутьмувечно дышащего мая.И войдет таинственный их брат,перешедший вьюги и трясины,в те сады, где в зелени стоятСерафимы, как павлины.Сядет он в тени ветвей живых,в трепетно-лазоревых одеждах,запоет о сбывшихся святыхсновиденьях и надеждах.