1971

Два человека по Луне ходили,Затем другие. Что тут может слово?Событие, а столь кружноголово,Как если б вы душе вновь навредили.От жути опьянев, только и риска,Уитмена потомки по пустынеВ скафандрах шли, свой флаг в скалистой стыниЧтоб водрузить, что сладок, как ириска.Любовь Эндимиона, гипогриф иСтранная сфера Герберта УэллсаПодтверждены. Не лжёт так принц Уэллса,Как президент страны, у тайн где грифы.Нет на земле того, кто б их храбрееБыл и счастливей, ликов день бессмертный!Хоть Одиссей, как все, простой был смертный,Ума в Элладе не было острее.Луна, которой жертвы вековыеПриносятся как идолу с печальнымЛицом, но и страдальчески-кончальнымТеперь, аки химера, на их вые.

ИЗРАИЛЮ

Кто подтвердит, что в лабиринте рекТеряющихся в прошлом моей кровиТвоя, Израиль, есть? Если не по брови,То в глаз: мой предок ел тот чебурек,Который изобрёл жидоабрек,А книгу ту, священной что коровеПодобна, от Адама побуровиДо бледности Распятого, Дух рек.Ту книгу, что зеркальна для любогоЧитающего, над которой БогСклонился, в глубь кристалла голубогоГлядящийся, как в чашу голубок.Спаси себя, хранящий Стену плача,От жажды мстить обрезанным, палача!

СЫНУ

Не я тебя зачал, но те, чьи костиДавно в земле, тебя родили мною, И лабиринт любовей стал виноюТого, что гены выпали как костиИ появился ты, моей злак ости.К Адаму нисходящий глубиноюДавидов корень, ты ли слабиноюВсеобщей порчен? ВыкусисякостиНе держишь ли в кармане шестопало?Я ощущаю наше мы, в которомВзошли твои потомки на просторомПоле страны, зерно чьё не пропало.В тех, кто ушёл я, но и в приходящих,И вечное — в явленьях преходящих.

КОНЕЦ

Сын старый без истории, без родаИ племени, чуть было не погибшийЗа то, что проповедовал прогиб шей,Пророк жестоковыйного народа,Исчерпывает дни в пустынном доме,Вдвоём быв, что теперь — воспоминанье,За гневное порока поминаньеБлистательно пирующих в Содоме.Чудесное не редкостнее смерти.Воспоминаний жертва то священных,То тривиальных, за ноздрей прещенныхЗажим публичный предан крути-вертиНад углями в оковах. Бог ли, Случай,Никто, дай мне чело с звездой двулучей!

К ЧИТАТЕЛЯМ

Пусть другие гордятся написанными страницами,А я буду хвалиться прочитанными.Я так и не стану филологом.Не буду исследовать наклонения, склонения,Трудную мутацию букв,Дэ отвердевающее в тэ,Отождествление гэ и ка,Но через всю жизнь пронесу одержимость языкознанием.Ночи мои были заполнены Вергилием.Знать, а потом забыть латынь, тоже обретение, потому что забвение — это форма памяти, её смутное подземелье, вторая секретная сторона монеты.Когда напрасные любимые явленьяИсчезли насовсем из моих глаз, лица и страницы, я начал изучать металлозвонный язык, которым прославляли предки мечи и одиночества.Сейчас, спустя шесть столетий после Последней Тхулы,До меня доходит твой голос, Снорри Стурлусон.Юноше перед книгой приличествует дисциплина, образующая верное знание.В мои года подобное начинание — авантюра, граничащая с ночью.Я никогда не расшифрую древние языки Севера,Не погружу алчные руки в золото Сигурда,Дело, за которое я взялся, необъятноИ мне его хватит до конца дней, не менее таинственное, чем этот мир и чем я, подмастерье.

ВЕЩИ

Трость, монеты, цепочка, замок, что податлив,Черновик, я который уже не прочту,Карт колода, доска, помнящая ночь ту,Книга, скрипка, цвет чей пуще кофе гадатлив,Вечеров монумент, эдакий букводатлив,Чьей услуги я вновь вот и не предпочту,Потому что скажу лучше стенам речь ту,Ну а к скифскому зелью больной митридатлив.Пурпур зеркала западного, чья заряИллюзорна, напильник, гвоздь, рюмка. Как слугиМолчаливые вещи свои нам услугиПредлагают, порой даже очень не зря.Вещи переживут человека, не зная,Что мы есть. Жизнь у них совершенно иная.