В 70-е годы Джеймс тоже отдал дань этой проблеме. Однако он подходил к ней иначе, чем Твэн и Хоуэллс. В отличие от них превосходство американца отнюдь не казалось ему аксиомой. Сталкивая своих соотечественников с европейской культурой – действие большинства его произведений этого периода разворачивается в Европе, героями же по большей части являются американцы, – он внимательно в них вглядывается. Что они такое в нравственном, эстетическом, психологическом отношении? Что могут противопоставить Старому Свету? Что ему дать? Что от него получить? Уже самой постановкой этих вопросов, не говоря уже об ответах, Джеймс расходился с большинством своих американских современников. Если его герои-американцы превосходили представителей Старого Света чистотой нравственного чувства (в повести «Мадам де Мов», 1874 г., и в романе «Американец», 1877 г., это превосходство становится даже основой сюжета), то пресловутая американская «невинность» сплошь да рядом оборачивается у него духовной неразвитостью – провинциальной ограниченностью, эстетическим невежеством, не делающей чести неотесанностью. Европа же для Джеймса – источник преодоления простоватой «невинности», источник для воспитания и развития чувств.

Ратуя за необходимость освоения европейского опыта, Джеймс главным образом имел в виду культурные, и прежде всего художественные, традиции Старого Света. «Интернациональная тема» в творчестве Джеймса 70-х годов тесно связана с темой американского художника. Американская действительность, где в силу исторических причин такие традиции отсутствовали, была, по мнению Джеймса, скудной почвой для развития художника, которому, помимо материала, требовалось еще и мастерство.

«Американцу, чтобы преуспеть, надо знать в десять раз больше европейца, – говорит мистер Теобальд, герой новеллы „Мадонна будущего“. – Нам не дано глубинного чутья. У нас нет ни вкуса, ни такта, ни силы. Да и откуда им взяться? Грубость и резкие краски нашей природы, немое прошлое и оглушительное настоящее, постоянное воздействие уродливой среды – все это так же лишено того, что питает, направляет вдохновляет художника, как, утверждая это, свободно от горечи мое печальное сердце. Нам бедным художникам приходится жить в вечном изгнании».[268]

Подобно художнику Френхоферу из «Неведомого шедевра» Бальзака, на который в рассказе Джеймса есть прямая ссылка,[269] американский живописец оказывается творчески бесплодным. Но не потому, что занят поисками самодовлеющего совершенства формы. Поражение Теобальда обусловлено тем, что он пытается создать свой шедевр, не владея должным мастерством, о котором только говорит. Его трагедия в немалой доле сопряжена с «нашим (американским. – М. Ш.) недоверием к дисциплине ума и нашей национальной склонностью к трескучим преувеличениям».[270] Мистер Теобальд определяет себя как «половинку гения»: «Мне недостает руки Рафаэля, голова его у меня есть».[271]

Обе темы – «интернациональная» и тема художника, пересекаясь, нашли свое воплощение в романе «Родерик Хадсон»,[272] 1876 г. Герой его американский скульптор поставлен перед выбором: либо остаться в родном Нортгемптоне, провинциальном городке, где нет ни условий, ни надобности в развитии его таланта, либо образовать себя как художника, но покинуть родину. Приняв помощь мецената Роуленда Маллета, решившего употребить свои деньги на общественное благо – формирование художника, Хадсон едет в Рим. Однако, столкнувшись со сложным, многообразным, изощренным миром Европы, молодой американец не выдерживает искуса ни как художник, ни как человек. Талант его глохнет, и сам он гибнет.

«Дилемма художника», как удачно назвал эту тему Л. X. Пауэре[273] имела для Джеймса личное значение. В 1873 г., когда была написана и опубликована новелла «Мадонна будущего», он, очевидно, уже решил для себя вопрос о переезде в Европу.[274] Решение зрело медленно и было вызвано рядом, причин.

Генри Джеймса, несомненно, тяготил духовный климат Соединенных Штатов, вступивших в новый этап своего развития. 70-е годы – «позолоченный век», как назвал их Марк Твэн, – вошли в историю Америки как эра крушения тех просветительских идеалов, которые легли в основу «американской мечты». Победа над аграрным югом уничтожила препоны промышленному развитию. Освоение Запада с его нетронутыми естественными богатствами содействовало ускорению этого процесса. Бурный рост промышленного производства, повсеместное строительство железных дорог вместе с неограниченной эксплуатацией природных ресурсов открывали небывалые возможности обогащения. Безудержное стяжательство охватило все сферы общественной жизни. Столпами общества стали ловкий предприниматель и беззастенчивый хищник. Однако в сознании самих американцев экономическое процветание отождествлялось с прогрессом. Богатство, успех в его приобретении и приумножении получили значение нравственной ценности, а энергичная «деятельность» и предприимчивость воспринимались как проявление национального духа. В немалой степени так же оценивалась и деятельность в области искусства и литературы. Именно в этот период зародилось понятие «бестселлер», которым измерялось значение писателя. В Нью-Йорке, где Джеймс провел зиму 1874 г., атмосфера «торжествующей и развязной пошлости»[275] была особенно насыщенной, что не могло не подтолкнуть его к решению покинуть Соединенные Штаты.

Однако важнейшей причиной была творческая. Вместе с У. Д. Хоуэллсом он видел свое предназначение в том, чтобы создать американский реалистический роман, став, подобно Бальзаку, «историком современных нравов».[276] «Оглядываясь вокруг, – писал он Ч. Э. Нортону в 1871 г., – я прихожу к выводу, что и природа, и цивилизация нашей родины дают более или менее достаточно возможностей для литературной деятельности. Только секреты свои она откроет лишь поистине цепкому воображению. У Хоуэллса, мне кажется, его нет (а у меня, конечно, есть!). Чтобы писать об Америке на хорошем, на настоящем уровне, надо быть таким мастером, как нигде».[277]

2

С самого начала своей писательской карьеры Генри Джеймс относился к труду литератора, труду художника как к общественной деятельности, требующей от человека всех сил, полного развития своего дарования, подлинного профессионализма, высокого мастерства. Писатель, равно как и всякий художник, считал он, нуждается в школе, в учителях и сотоварищах, способных критически оценить его успехи и неуспехи. «Мне необходим regal (разлив. – фр.) умного, будящего мысль общества, – писал он матери из Италии в 1873 г., незадолго до возвращения на родину, – особенно мужского».[278] В Америке он не видел такого общества, иными словами, не находил для себя творческой среды.[279]

Первоначально Джеймс предполагал обосноваться в Париже, где тогда жил Тургенев, где протекала деятельность «внуков Бальзака», как он окрестил для себя Флобера, Додэ, Э. Гонкура, Золя. Вскоре по прибытии в Париж Джеймс посетил Тургенева, и тот оказав ему радушный прием, ввел его в кружок французских реалистов.

Встреча с Тургеневым, которой Джеймс давно искал,[280] положила начало многолетним дружеским отношениям, не прекращавшимся до смерти русского писателя в 1883 г.

Ivan Sergeitch – как Джеймс называл Тургенева в переписке – восхищал его не только как крупнейший романист своего времени, у которого он черпал уроки реалистического письма, но и своими человеческими качествами. «Он именно такой, о каком можно только мечтать, – сильный, доброжелательный, скромный, простой, глубокий, простодушный – словом, чистый ангел»,[281] – писал Генри Джеймс писателю У. Д. Хоуэллсу вскоре после первой встречи с Тургеневым. В свою очередь и Тургенев весьма расположился к молодому американцу.[282]

вернуться

268

The Complete tales and stories of Henry James, ed. L. Edel. L., 1961–1964, v. III, p. 15.

вернуться

269

Ibid., p. 28.

вернуться

270

Ibid., p. 17.

вернуться

271

Ibid., p. 48.

вернуться

272

Хотя Джеймс называл роман «Родерик Хадсон» своим «первым опытом» в этом жанре, практически первым был роман «Опекун и опекаемая», публиковавшийся в «Атлантик Мансли» в 1871 г. Впоследствии, считая его ученическим, Джеймс не включил его в «нью-йоркское издание».

вернуться

273

См.: Powers L. H. Henry James. An introduction and interpretation. N. Y., 1970, p. 100.

вернуться

274

Мысль поселиться в Европе, вероятно, возникла у Генри Джеймса во время пребывания в Италии в 1873 г. и обсуждалась со старшим братом Уильямом, который по приезде в Америку писал ему: «Ты стоишь на развилке своего жизненного пути и от того, что ты решишь, зависит все твое будущее… Перед тобой сейчас такая дилемма: с одной стороны, милая твоему сердцу Европа плюс трудность заработать себе на жизнь литературным трудом, к тому же ненормальность такого существования с точки зрения гигиены ума… с другой, тоскливая жизнь в Америке плюс, возможно, необходимость взять на себя механические, однообразные служебные обязанности, каковые придется исполнять изо дня в день, совмещая их с литературной работой для души… Короче, не возвращайся, пока не примешь окончательного решения. Если ты вернешься, худшими годами будут для тебя первые; если останешься, тяжкие годы, скорее всего, ждут тебя в конце, когда, к тому же, ничего уже не изменишь» (цит. по: Perry R. В. The thought and character of William James. Boston, v. I, 1936, p. 355–356). " Примечательно, что в приводимой выше статье о Тургеневе – безусловно, программной для Джеймса – он писал, что Тургенев производит впечатление человека, оказавшегося «не в ладу с родной страной, так сказать, в поэтической ссоре с ней», что должно особенно заинтересовать американского читателя, так как, «появись в Америке национальный романист большого масштаба, он, надо полагать, находился бы, в какой-то степени, в таком же умонастроении» (см. выше с. 496)

вернуться

275

См.: Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли, т. III (1860–1920) – М – Л., 1963, с. 40 – 108.

вернуться

276

Там же, с. 42.

вернуться

277

«Henry James letters», ed. L. Edel, v. I, L., 1974, p 252.

вернуться

278

Ibid., р. 450.

вернуться

279

Позднее, в 1879 г., представляя английскому читателю Н. Готорна и невольно примеряя на себя его судьбу, Джеймс писал: «Каждый человек работает лучше, когда у него есть сотоварищи, делающие одно с ним дело и стимулирующие его советом, примером, соперничеством. Тот, кто работает в одиночку, не имеет возможности извлекать пользу из чужого опыта и споров» (James Henry. Hawthorne. L. (English men of letters, ed. by J. Morley, v. VIII). Macmillan, 1887, p. 30–31).

вернуться

280

Прибыв в Париж 11 ноября 1875 г., Джеймс уже 22 ноября был у Тургенева. Начиная с 3 декабря 1875 г., когда он подробно описывает свой визит к «великому московскому романисту» своей тетке К. Уолш, и до переезда в Лондон в декабре 1876 г., он постоянно упоминает Тургенева в переписке, подробно сообщая своим адресатам о свиданиях и беседах с «бессмертным Иваном Сергеичем» (см.: «Henry James letters», ed. by L. Edel, v. II, 1975, p. 10–74). В конце 1874 г., возвращаясь из Италии в Америку, Джеймс отправился в Баден-Баден с намерением встретиться с Тургеневым (см.: «Henry James letters», ed. L. Edel, v. I, p. 458), однако его не застал, так как Тургенев находился тогда в Карлсбаде. По приезде в Кембридж Джеймс получил от Тургенева письмо с благодарностью за статью в «North American Review» (April, 1874), которую тот нашел интересной и справедливой (см.: Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Письма, т. X, М. – Л., Изд-во АН СССР, 1963, с. 269).

вернуться

281

«Henry James letters», ed. L. Edel, v. II, p. 23.

вернуться

282

«Постарайтесь подружиться с Генри Джеймсом, он очень милый, разумный и талантливый человек», – писал Тургенев своему английскому переводчику У. Ролстону (Тургенев И. С. Указ. соч., т. XII, с. 63). «Он (Павел Жуковский – русский художник, живший в Париже, с которым Джеймс познакомился через Тургенева. – М. Ш.) также сказал мне, – писал Г. Джеймс брату, – что Иван Сергеич отзывался ему обо мне с похвалой «quilla jusqua l'attendrissement» (в которой даже слышалась растроганность. – фр.) и в таком тоне, в каком он редко о ком-либо говорит» («Henry James letters», ed. L. Edel, v. II, p. 42; см. там же: р. 10–74 и статью «Иван Тургенев» (1884) в настоящем издании).