Внезапно

Темно. Темнее темноты, и переходишь с тем на «ты», с кем ни за что бы на свету, ни в жизнь и ни в какую. Ночь посылает темноту смирять вражду людскую. Ночь — одиночество. А он шагает, дышит рядом. Вселенской тьмы сплошной закон похожим мерит взглядом. И возникает дружба от пустынности, отчаяния и от того, что он живет здесь, рядом и молчание терпеть не в силах, как и я. Во тьме его нащупав руку, жму, как стариннейшему другу. И в самом деле — мы друзья.

«Какая цель у человечества?…»

Какая цель у человечества? Оно калечится, увечится, оно надеется, отчаивается, садится каждый день на мель и каждый день почти кончается, и вдруг вопрос: какая цель? В какую щель ни забивали нас, грозили нам какой войной, но только цель не забывала нас, все спрашивала: что со мной? — Да ну тебя, не до тебя мне! Но эта капля точит камни: — Какая цель? И как верней, надежнее прорваться к ней?

«Слишком умственный характер…»

Слишком умственный характер принимает разговор — слишком точный, слишком краткий поединок мозговой, слишком эрудиционный, слишком нетрадиционный, с лишком страсти и огня. Чересчур не для меня. И на форуме колоссов места я не нахожу, и, смущение отбросив, я встаю и ухожу. Лучше я пойду к соседу — педагогу-старику и старинную беседу — воду в ступе — истолку. Истолку и истолкую, что там нового в кино, а на форум ни в какую — слишком для меня темно.

«Когда ругали мы друг друга…»

Когда ругали мы друг друга, когда смеялись друг над другом, достаточные основания имел любой для беснованья. В том беснованьи ежечасном неверен в корне был расчет, ведь только промолчавший — счастлив, только простивший              был прощен.

Очки

Все на свете успешно сводивший к очкам, математик привык постепенно к очкам, но успел их измерить и взвесить: минус столько-то. Кажется, десять. Это точкой отсчета стало. С тех пор, как далекая линия гор вдруг приблизилась. В то же время переносицу сжало бремя. — Минус десять! — очки математик считал. У него еще был капитал из рассветов, закатов, жены и детей, вечерами — интеллектуальных затей, интересной работы — утрами и огромной звезды, что венчала труды дня — в оконной тускнеющей раме. За очками другие пошли минуса: прежде дружественные ему небеса, что одни лишь надежды питали, слишком жаркими стали. Сердце стало шалить. Юг пришлось отменить, в минус двадцать он это решил оценить. Разбредалась куда-то с годами семья, постепенно отламывались друзья и глупее казались поэты. Он оценивал в цифрах все это. Смолоду театрал, он утратил свой пыл и дорогу в концерты навечно забыл, и списались былые восторги, оцененные им по пятерке. Лестницы стали круче. Зима — холодней, и удовлетворенье от прожитых дней заменила сплошная усталость. — Минус двести! — подумал он. — Старость. Что же, старость так старость. Быть может, найду то, что мне полагается по труду: отдых; книги; закат беспечальный; свой розарий индивидуальный. Стал он Канта читать. Горек был ему Кант. Солон был ему Кант. Хоть, конечно, талант и по силе своих построений, по изысканной сложности — гений. Эти сложности он, как орехи, колол! Он бы смолоду Канта в неделю смолол! А сейчас голова загудела. — Минус сто, — он сказал, — плохо дело. Свежесть мысли прошла. Честность мысли — при нем, Понимая вполне, что играет с огнем, Канта более он не читает, а его из себя вычитает. Разошелся запас, размотался клубок, а гипотезе недоказанной: Бог — смолоду не придал он значенья. Бог и выдал его без сомненья. Выдал Бог! Заглушая все звуки в ушах, просто криком кричит: сделай шаг, сделай шаг, тот единственный шаг, что остался. Ты считал. И ты — просчитался.

«Умирают отцы и матери…»

Умирают отцы и матери, Остаются девочки и мальчики. Их сначала гладят по головкам, Говорят: «Теперь держись!», А потом пускают галопом Через жизнь. Умирают девочки и мальчики. Остаются отцы и матери. Эти живут — медленно. Им спешить — некуда. Все давно — сделано. Больше делать — нечего.