«Малую толику тайн…»

Малую толику тайн и второстепенные секреты выдавая, искренним за это он прослыл и правдолюбцем стал. Но болтая всякое и разное, соблюдает воровской закон: самую огромную и грязную тайну    ни за что не выдаст он.

Приметы

Кожа у него смуглая. Рожа у него подлая. Росту он среднего. Ума — тоже среднего. Глаза у него навыкате. Душа у него на выгоде собственной помешана. Речь у него взвешена. Употребляет пословицы. Иные на это ловятся, оскользаясь на корке вызубренной поговорки. Сер. Но также жемчужен. Как вошь. Нет. Дураком не назовешь. Но кожа у него смуглая, а рожа у него подлая.

«Люди сметки и люди хватки…»

Люди сметки и люди хватки Победили людей ума — Положили на обе лопатки, Наложили сверху дерьма. Люди сметки, люди смекалки Точно знают, где что дают, Фигли-мигли и елки-палки За хорошее продают. Люди хватки, люди сноровки Знают, где что плохо лежит. Ежедневно дают уроки, Что нам делать и как нам жить.

«Сразу родился пенсионером…»

Сразу родился пенсионером: вынул доску, сел за домино. Словно бы и не был пионером или, если был, то так давно. Выигрыш и проигрыш грошовые: то есть ни победы, ни беды; жвачку ежедневную прожевывая, думал: вот и все мои труды. Настроение себе не портя первыми страницами газет, новости лишь только в мире спорта изучал, другими — не задет. Новостей пехота мировая лезла сквозь него, не задевая из него по сути — ничего, без труда пролезла сквозь него. Сколько съел он с нами? Хлеба тонну, мяса тонну, соли пуд. Выпутался, не издав ни стона, из истории жестоких пут. Отмотали от судьбы, от пряхи, выключили из ее сети. Ныне эта грязь почиет в прахе. Ты ее, потомок, посети.

«Твердым шагом, хорошо освоенным…»

Твердым шагом, хорошо освоенным, шел он     эдаким бывалым воином, взглядом — убивая наповал. Голосом — команды подавал. Так вошел он в образ ветерана, что ему казалось: это рана, а не печень, тщательно болит. Экий беззаветный инвалид! Разобраться хочется, понять. Документы хочется поднять, орденские планки — все проверить и только потом — любить и верить в эти кителя полувоенные, в эти взгляды упоенные, в этот шаг — почти со звоном шпор, в этот слишком честный взор.

С натуры

Толпа над упавшим решает: пьяный или больной? Сердечник или алкоголик? И, как это часто случается с родимою стороной, в обоих случаях сетуют о всех скорбях и болях. Ну что ж, подойду, послушаю, о чем толкуют они какие решенья рубят? У нас ведь это не любят: падающего подтолкни! У нас не бьют лежачих и гибнущих не губят. — Инфаркт, — утверждает женщина. — Конечно, это инфаркт! — Она то вздохнет, то ахнет. — Не факт, — говорит мужчина. — Конечно, это не факт. Инфаркты водкой не пахнут. Покуда все советуются, как бы помочь ему, покуда я оттачиваю очередную строфу, уста его произносят невыразимое «мму!» и вслед за тем выталкивают неизъяснимое «тьфу!» И все ему сообщают о том, что с утра не пьют. — Но я именинник сегодня! — он сумрачно                               сообщает. И, вежливо посмеявшись (у нас лежачих не бьют), ему охотно прощают.

Пьяницы и государство

Государство         спирт из хлеба гонит,         водку продает,         пьяницам проходу не дает,         с улицы в подъезды гонит. Пьяница       работает с утра       и наедине соображает,       скоро ли придет его пора.       На троих потом соображает. Государство         вытрезвитель строит,         вешает по стенам лозунга,         пропагандою пороки кроет,         заявляет пьянице: «Ага!» Пьяница       лежит, лежит, лежит,       спит бесповоротно       и во сне бежит, бежит, бежит       от закона в подворотню.