«Снова нас читает Россия…»

Снова нас читает Россия, а не просто листает нас. Снова ловит взгляды косые и намеки, глухие подчас. Потихоньку запели Лазаря, а теперь все слышнее слышны горе госпиталя, горе лагеря и огромное горе войны. И неясное, словно движение облаков по ночным небесам, просыпается к нам уважение, обостряется слух к голосам.

М. В. Кульчицкий

Одни верны России              потому-то, Другие же верны ей               оттого-то, А он — не думал, как и почему. Она — его поденная работа. Она — его хорошая минута. Она была отечеством ему. Его кормили.          Но кормили — плохо. Его хвалили.          Но хвалили — тихо. Ему давали славу.              Но — едва. Но с первого мальчишеского вздоха До смертного          обдуманного                   крика Поэт искал        не славу,              а слова. Слова, слова.          Он знал одну награду: В том,     чтоб словами своего народа Великое и новое назвать. Есть кони для войны               и для парада. В литературе          тоже есть породы. Поэтому я думаю:          не надо Об этой смерти слишком горевать. Я не жалею, что его убили. Жалею, что его убили рано. Не в третьей мировой,                 а во второй. Рожденный пасть             на скалы океана, Он занесен континентальной пылью И хмуро спит в своей глуши степной.

Просьбы

— Листок поминального текста! Страничку бы в тонком журнале! Он был из такого теста — Ведь вы его лично знали. Ведь вы его лично помните. Вы, кажется, были на «ты». Писатели ходят по комнате, Поглаживая животы. Они вспоминают: очи, Блестящие из-под чуба, И пьянки в летние ночи, И ощущение чуда, Когда атакою газовой Перли на них стихи. А я объясняю, доказываю: Заметку б о нем. Три строки. Писатели вышли в писатели. А ты никуда не вышел, Хотя в земле, в печати ли Ты всех нас лучше и выше. А ты никуда не вышел. Ты просто пророс травою, И я, как собака, вою Над бедной твоей головою.

«Я учитель школы для взрослых…»

Я учитель школы для взрослых, Так оттуда и не уходил — От предметов точных и грозных, От доски, что черней чернил. Даже если стихи слагаю, Все равно — всегда между строк — Я историю излагаю, Только самый последний кусок. Все писатели — преподаватели. В педагогах служит поэт. До конца мы еще не растратили Свой учительский авторитет. Мы не просто рифмы нанизывали — Мы добьемся такой строки, Чтоб за нами слова записывали После смены ученики.

«Поэзия — не мертвый столб…»

Поэзия — не мертвый столб. Поэзия — живое древо. А кроме того — чистый стол, А кроме того — окна слева. Чтоб слева падал белый свет И серый, темный, чернобровый, — Закаты, полдень и рассвет, Когда, смятен и очарован, Я древо чудное ращу И кроной небу угрожаю, И скудную свою пращу Далеким камнем заряжаю.

«Покуда над стихами плачут…»

Владиславу Брежневскому

в последний день его рождения

были подарены эти стихи

Покуда над стихами плачут, Пока в газетах их порочат, Пока их в дальний ящик прячут, Покуда в лагеря их прочат, — До той поры не оскудело, Не отзвенело наше дело. Оно, как Польша, не засинело, Хоть выдержало три раздела. Для тех, кто до сравнений лаком, Я точности не знаю большей, Чем русский стих сравнить с поляком, Поэзию родную — с Польшей. Еще вчера она бежала, Заламывая руки в страхе, Еще вчера она лежала Почти что на десятой плахе. И вот она романы крутит И наглым хохотом хохочет. А то, что было, То, что будет, — Про это знать она не хочет.

«Все правила — неправильны…»

Все правила — неправильны, законы — незаконны, пока в стихи не вправлены и в ямбы — не закованы. Период станет эрой, столетие — веком будет, когда его поэмой прославят и рассудят. Пока на лист не ляжет «Добро!» поэта, пока поэт не скажет, что он — за это, до этих пор — не кончен спор.