«Обжили ад: котлы для отопленья…»

Обжили ад: котлы для отопленья, для освещенья угли. Присматривай теперь без утомленья, чтоб не потухли. Зола и шлак пошли на шлакоблоки и выстроили дом. Итак, дела теперь совсем не плохи, хоть верится с трудом.

Из «А» в «Б»

До чего довели Плутарха, как уделали Карамзина пролетарии и пролетарки и вся поднятая целина? До стоического коварства, раскрываемого нелегко, и до малороссийского фарса, и до песенки «Сулико». До гиньоля, до детектива, расцветающих столь пестро, довели областные активы и расширенные бюро. Впрочем, это было и будет, и истории нету иной. Тот, кто это теперь забудет, тот, наверно, давно больной. Если брезгуете и гребуете и чего-то другого требуете, призадумавшись хоть на миг, жалуйтесь! На себя самих.

«Запах лжи, почти неуследимый…»

Запах лжи, почти неуследимый, сладкой и святой, необходимой, может быть, спасительной, но лжи, может быть, пользительной, но лжи, может быть, и нужной, неизбежной, может быть, хранящей рубежи и способствующей росту ржи, все едино — тошный и кромешный запах лжи.

«Ими пренебрегали их личные кучера…»

Ими пренебрегали их личные кучера, и неохотно брили их личные брадобреи, и личные лакеи лениво носили ливреи. Но это не означало, что наступила пора. История застряла в болоте, как самосвал, и никому неохота было ее вытаскивать, и в зимней медвежьей спячке весь мир тогда                            пребывал, и никому неохота было его выталкивать. И было время лакеев и подтянуть и сменить, и кучеров одернуть, направить их на попятный и даже нить оборванную снова соединить. Куда же все повернется, было еще непонятно.

Высокое чувство

Зло, что преданно так и тщательно шло за каждым шагом добра и фиксировало старательно все описки его пера, — равнодушно к своим носителям, к честным труженикам, чья судьба, упревая под тесным кителем, зло носить на мозоли горба. Их, кто мучит и убивает, челядь верную глупая знать и оплачивает и забывает, не желает при встрече признать. У глядящих по службе в оба, у давно уставших глядеть назревает глухая злоба, кулаки начинают зудеть. Их тяжелые, словно дыни, кулаки-пудовики от обиды и от гордыни, от печали и от тоски, от высокого чувства чешутся. Между прочим — очень давно. И ребята угрюмо тешатся, разбивая о стол домино.

«Которые занимал посты…»

Которые занимал посты я те, где сидел, места дрожали под ним,             словно мосты, когда идут поезда. Вставал, и кресла вставали с ним, и должности шли за ним. А как это в книгах мы объясним? Тот ровный, мерцающий нимб? Ведь было свечение над головой, какая-то светлость шла. Он умер давно, а будто живой влезает в наши дела. Влезает — и кулачком по столу! Сухим своим костяным! И нимб распространяет мглу — как это мы объясним?

Павел-продолжатель

История. А в ней был свой Христос. И свой жестокий продолжатель Павел, который все устроил и исправил, сломавши миллионы папирос, и высыпавши в трубочку табак, и надымивши столько, что доселе в сознании, в томах, в домах так до конца те кольца не осели. Он думал: что Христос? Пришел, ушел. Расхлебывать труднее, чем заваривать. Он знал необходимость пут и шор и действовать любил, не разговаривать. Недаром разгонял набор он вширь и увеличивал поля, печатая свои евангелия. Этот богатырь краюху доедал уже початую. Все было сказано уже давно и среди сказанного было много лишнего. Кроме того, по должности дано ему было добавить много личного. Завидуя инициаторам, он подо всеми инициативами подписывался, притворяясь автором с идеями счастливыми, ретивыми. Переселив двунадесять язык, претендовал на роль в языкознании. Доныне этот грозный окрик, зык в домах, в томах, особенно в сознании. Прошло ли то светило свой зенит? Еще дают побеги эти корни. Доныне вскакиваем, когда он звонит нам с того света по вертушке горней.