ЗЕМЛЯНКА

Вечерами               в полумраке каторжном На душе последняя печаль. Офицеры вынимают карточки, Мечут на топчан. Высыхают глотки от желания, И невест своих                     до самого утра Мальчики                   мужским воспоминанием — В первый раз! Разговором горлышки полощут, Какие они —                  говорят. Видимо —               горячие на ощупь, Розовые на взгляд. Если нам                      из этого страдания В рай побед положено убыть — Мы не будем добрыми с Германией! Мы не сможем быть.

В ГЕРМАНИИ

Слепые продавцы открыток Близ кирхи, на углу сидят, Они торгуют не в убыток: Прохожий немец кинет взгляд, «Цветок» или «Котенка» схватит, Кредиткой мятою заплатит, Сам сдачи мелочью возьмет, Кивнет и, честный, прочь идет. О, честность, честность без предела! О ней, наверное, хотела Авторитетно прокричать Пред тем как в печь ее стащили, Моя слепая бабка Циля, Детей четырнадцати мать.

«Не безымя́нный, а безы́менный…»

Не безымя́нный, а безы́менный — Спросить никто не догадался,— Какой-то городок бузиновый В каком-то дальнем государстве, Какой-то черепично-розовый, Какой-то пурпурно-кирпичный, Случайный городишко, бросовый, Райцентр какой-то заграничный. В коротеньких штанишках бюргеры И девушки в шляпенках фетровых Приветствия тоскливо буркали И думали — они приветливы. Победе нашей дела не было До их беды, до их злосчастия. Чего там разбираться — нечего: Ведь нам сюда не возвращаться. А если мы берем в Германии — Они в России больше брали. И нас, четырежды пораненных, За это упрекнут едва ли.

КОМИССАРЫ

Комиссар приезжает во Франкфурт ам Майн,— Молодой парижанин, пустой человек. — Отпирай! Отворяй! Отмыкай! Вынимай! Собирай и вноси! Восемнадцатый век! — Восемнадцатый век, — говорит комиссар,— Это время свободы! Эпоха труда! То, что кончились сроки прелатов и бар — Ваши лысые души поймут ли когда? Нет, не кончился вовсе, не вышел тот срок, И с лихвою свое комиссар получил, И ползет из земли осторожный росток Под забором,                       где били его палачи. Этот опыт печальный мы очень учли В январе сорок пятого года, Когда Франкфурт ам Одер за душу трясли В честь труда и во имя свободы. Комиссаром двадцатого века в расчет Принята эта правда простая. И трава,             что во Франкфурт ам Одер растет, Не из наших костей прорастает.

ВОЗВРАЩАЕМ ЛЕНДЛИЗ[2]

Мы выкрасили их, отремонтировали, Мы попрощались с ними, как могли, С машинами, что с нами Днепр форсировали, От Волги и до Эльбы с нами шли. Пресс бил по виллису. Пресс                                              мял                                                    сталь. С какой-то злобой сплющивал,                                                 коверкал. Не как металл стучит в другой металл — Как зверь калечит                             человека. Автомобиль для янки — не помеха. Но виллис — не годится наотрез. На виллисах в Берлин                                     с Востока                                                    въехали. За это их растаптывает пресс. Так мир же праху вашему, солдаты, Сподвижники той праведной войны — И те, что пулей                            в лоб                                       награждены. И те, что прессом в лом железный смяты.

ХЛЕБ

Весной сорок первого года Фашисты вошли в Афины — Зеленая мотопехота, Песочные бронемашины. И сразу не стало хлеба, Как будто он жил — и вымер, Как будто он встал — и вышел, Шурша колосками своими. Весной сорок первого года, Зеленой порою мая, Голодные толпы народа, Рогатки врагов ломая, Пришли на большую площадь, К посольскому дому со львами, К тому, над которым полощет Советское красное знамя. И кто-то крикнул: «Хлеба!», И кто-то крикнул: «Советы!», И вся огромная площадь, Готовая пасть за это, В борьбе умереть за это, Обрушить на землю небо — Кричала: «Советы! Советы! Советы дадут нам хлеба!» Их было пятнадцать тысяч, А может быть, двадцать тысяч, Их веру, любовь, надежду В граните надо бы высечь. Пока же гранита нету, Гремите, шатая небо, Простые слова: «Советы, Советы дадут нам хлеба». В Болгарии и в Албании, В Китае, Венгрии, Польше, В Румынии и в Германии — Нету голодных больше. Но хлеб, ушедший из Греции, Домой не вернулся доселе, И нищие дети Греции Досыта не поели. Пока хоть один голодный О хлебе насущном просит, Советский народ свободный В несчастье его не бросит. До синего вашего моря, До жаркого вашего неба Летите слова прямые: «Советы дадут вам хлеба!» вернуться

2

Лендлиз — военные материалы и продовольствие, поставляемые США нашей стране во время Великой Отечественной войны.