ПОЕЗДА

Скорые поезда, курьерские поезда. Огненный глаз паровоза — Падающая звезда, Задержанная в падении, Летящая мимо перронов, И многих гудков гудение, И мерный грохот вагонов. На берегу дороги, У самого синего рельса, Зябко поджавши ноги, Мальчик сидел и грелся. Черным дымом грелся, Белым паром мылся. Мылся белым паром, Стремился стать кочегаром. Как это было недавно! Как это все известно! Словно в район недальний, Словно на поезде местном, Еду я в эти годы — Годы пара и дыма И паровозов гордых С бригадами молодыми В белых и черных сорочках (Белых и черных вместе). Еду на этих строчках, Как на подножках ездил.

МУЗЫКА НАД БАЗАРОМ

Я вырос на большом базаре,                                                в Харькове, Где только урны                             чистыми стояли, Поскольку люди торопливо харкали И никогда до урн не доставали. Я вырос на заплеванном, залузганном, Замызганном, Заклятом ворожбой, Неистовою руганью                               заруганном, Забоженном                      истовой божбой. Лоточники, палаточники                                         пили И ели,            животов не пощадя. А тут же рядом деловито били Мальчишку-вора,                              в люди выводя. Здесь в люди выводили только так. И мальчик под ударами кружился, И веский катерининский пятак На каждый глаз убитого ложился. Но время шло — скорее с каждым днем, И вот —              превыше каланчи пожарной, Среди позорной погани базарной, Воздвигся столб                            и музыка на нем. Те речи, что гремели со столба, И песню —              ту, что со столба звучала, Торги замедлив,                         слушала толпа Внимательно,                       как будто изучала. И сердце билось весело и сладко. Что музыке буржуи — нипочем! И даже физкультурная зарядка Лоточников                     хлестала, как бичом.

ЛЕТОМ

Словно вход, Словно дверь — И сейчас же за нею Начинается время, Где я начинался. Все дома стали больше. Все дороги — длиннее. Это детство. Не впал я в него, А поднялся. Только из дому выйду, На улицу выйду — Всюду светлые краски такого разгара, Словно шар я из пены                                     соломинкой выдул И лечу на подножке у этого шара. Надо мною мечты о далеких планетах. Подо мною трамваи ярчайшего цвета — Те трамваи, в которых за пару монеток Можно много поездить по белому свету. Подо мною мороженщик с тачкою белой, До отказа набитою сладкой зимою. Я спускаюсь к нему, Подхожу, оробелый, Я прошу посчитать эту вафлю за мною. Если даст, если выдаст он вафлю —                                                       я буду Перетаскивать лед для него хоть по пуду. Если он не поверит, Решит, что нечестен, — Целый час я, наверное, Буду несчастен. Целый час быть несчастным — Ведь это не шутки. В часе столько минуток, А в каждой минутке Еще больше секунд. И любую секунду В этом часе, наверно, Несчастным я буду! Но снимается с тачки блестящая крышка, И я слышу: «Бери! Ты хороший мальчишка!»

«Тушат свет и выключают звуки…»

Тушат свет и выключают звуки. Вся столица в сон погружена. А ко мне протягивают руки Сестры — Темнота и Тишина. Спят мои товарищи по комнате, Подложив под голову конспект — Чтобы то, что за день не запомнили, За ночь все же выучить успеть. Я прижался лбом к холодной раме, Я застыл надолго у окна: Никого и ничего меж нами, Сестры — Темнота и Тишина. До Луны — и то прямая линия, — Не сворачивая, долечу! Сестры, Тихая и Темно-синяя, Я стихи писать хочу! Темнота покуда мне нужна еще: На свету мне стыдно сочинять! Сестры! Я студент, я начинающий, Очень трудно рифмы подбирать. …Вглядываюсь в темень терпеливо И, пока глаза не заболят, Жду концов — хороших и счастливых — Для недавно начатых баллад.