ИЗ ПЛЕНА

По базару тачка ехала, Двухколесная и грязная. То ли с плачем, то со смехом ли Люди всякие и разные На нее смотрели пристально, Шеи с любопытством выставя, А потом крестились истово Или гневались неистово: Мальчики мал мала меньше В тачке той лежат                              притихшие. А толкает тачку женщина, Этих трех мужчин родившая. По кривой базарной улице Поступью проходит твердою. Не стыдится, не сутулится, А серьезная и гордая. Мы, фашизма победители, Десять стран освобождавшие, Эту бабу не обидели, Тачку мимо нас толкавшую. Мы поздравили с победою Эту женщину суровую И собрали ей как следует — Сухарями и целковыми.

РАННЕЕ УТРО

В углу харчевни спали три танкиста, Храпели рядом три веселых друга. Хозяева им постелили чисто. Сняв гимнастерки                                 и раскинув руки, Во сне солдаты мирно улыбались. А на стене три тени колебались — Лампады. Выше — хмурые иконы Гадали про порядки и законы, Что нынче ночью въехали на танке В забытую румынскую деревню. А за окном выл ветер,                                 и деревья Шумели, словно девки на гулянке. Кусать военных, видно, не решались Трусливые и вежливые мухи. Они то над хозяином кружились, То над седыми космами старухи, Готовившей яичницу                                  приезжим И плакавшей,                      слезы не вытирая. А за окном рассвет тихонько брезжил, Но это не мешало ветеранам. Они глаза на сто замков закрыли — В гостях у тещи так они не спали! А тени, трепыхаясь,                               словно крылья, Их словно возносили,                                   поднимали. Еще я двор харчевни той                                           запомнил. Окрестный люд его давно заполнил: За сорок верст шли мужики. И бабы Румынские Шли с мужиками вместе, Чтобы взглянуть одним глазком хотя бы, Чтобы спросить                       насчет земли и мести. Заплатанные, нищие, босые, Голодные послы со всей округи Пришли просить о помощи Россию, Пришли пожать Стране Советов руки. А солнце шло по танковому следу И гусеницей тучи попирало, Как будто для свободы и победы Его сковали                   где-то за Уралом. С востока — так же, как обыкновенно, — Всходило солнце,                         медленно и верно.

ДО́МА!

День возвращения в Москву Передо мной как наяву. Пять лет как здесь я не бывал, В пяти державах был, Всё этот день я добывал, Покуда не добыл. …Воспоминания томят, Надеждами парят. Но вот я вижу автомат — Обычный аппарат. Пятиалтынный сунул в щель, Снял трубку и крутнул, И дальний друг, немой досель, Заговорил, прильнул. Не отхожу от колеса, Где десять круглых дыр, Чтоб только слышать голоса, Чтобы за миром мир Передо мною представал, И говорил и пел, Чтоб вновь я деньги доставал И колесом скрипел. Не отхожу от колеса — Вези, вези меня В события и в чудеса… Нет, не забуду дня, Когда я дверцу отворил, И вещмешок швырнул, И к диску мертвому                                  прильнул, И он — заговорил.

«Я не любил стола и лампы…»

Я не любил стола и лампы В квартире утлой, словно лодка, И тишины, бесшумной лапой Хватающей стихи за глотку. Москва меня не отвлекала — Мне даже нравилось, что гулки Ее кривые, как лекало, Изогнутые переулки. Мне нравилось, что слоем шума Ее покрыло, словно шубой, Многоголосым гамом ГУМа, Трамваев трескотнею грубой. Я привыкал довольно скоро К ушам, немного оглушенным, К повышенному тону спора И глоткам,                   словно бы луженым. Мне громкость нравилась и резкость — Не ломкость слышалась, а крепость За голосами молодыми, Охрипшими в табачном дыме. Гудков фабричных перегуды, Звонков вокзальных перезвоны, Громов июньских перегромы В начале летнего сезона — Все это надо слушать, слушать, Рассматривать, не уставая. И вот             развешиваю уши, Глаза пошире раскрываю И, любопытный,                       словно в детстве, Спешу с горячей головою Наслушаться и наглядеться, Нарадоваться Москвою.