- Да, - скромно заметил Карамзин, откидывая за ухо локон поседевшего виска: - но тогда бы не написал он своего "De bello gallico" ["Записки о галльской войне" (лат.)], а также "De moribus ger-manorum" ["О нравах германцев" (лат.)].
- А может, написал бы что-либо лучшее, - вмешался Крылов, освобождая подбородок от салфетки. Не люблю я этих войн; все это люди делают по глупости, точно нельзя иначе спеться... Ведь я же не дерусь с Палкиным, когда прихожу к нему завтракать: он меня накормит, а я ему заплачу - и дело в шляпе... А то на войне и поесть-то порядком не дадут - так оголтелые какие-то! - все по глупости, резонту никакого не понимают...
- Именно, именно - резонту не понимают, - подтвердил Тургенев. - Ну и пусть дерутся те, которые этого самого резонту не понимают - их еще много, непочатой угол, и долго еще много их будет... А таких, как ты, у нас немного; ты этот самый резонт понимаешь, и с тебя, братец, тово... взыщется: овому талант, овому два, овому шиш, а тебе - во! - И Тургенев расставил руки, какое большое "во" дано Жуковскому.
Жуковский молчал, неверно, неловко и конфузливо теребя свой красный пояс.
- Однако прощай, Саша, мне пора, - сказал он наконец с легкой дрожью в голосе. - Не забывай меня...
- Да что ты в самом деле! Я... я... - и Тургенев вспыхнул: - это черт знает что такое!
- Так надо... так надо, - тихо, но настойчиво говорил Жуковский. Дети идут туда, женщины идут... Пока мы здесь барствовали, за нас билась девушка - пойми ты! девушка - в этом аду...
- Знаю я, что есть там одна сумасшедшая девка - тем хуже, тем стыднее для нашего века... этого еще недоставало! Девки воюют, да мы совсем этак одичаем.
- Нет, мы будем щи варить, а девки за нас воевать, - хладнокровно заметил Крылов. - Не знаю, устояла ли бы великая армия этого корсиканца, если б против нее выслали этак тысячу-другую пышечек этаких, амурчиков в юбочках - наверное, передралась бы из-за этих цыпочек великая армия.
Тургенев засмеялся, хотя смех этот выходил каким-то насильственным.
- Иван Андреич сказал глубокую истину: рано ли, поздно ли, но победит красота, а не пушка - красота в обширном смысле, - заговорил он торопливо, обращаясь к Карамзину. - Не правда ли?
- Да, я тоже думаю, - тихо отвечал историк и еще более заморгал как бы от едкой архивной пыли. - Гармония вселенной победила довременный хаос, люди победили свирепых зверей, кроткие победят злых, правда убьет ложь, красота - безобразие... К тому идет мир... Придет время, когда слово человека будет сильнее его самого и всех его пушек - недаром "в начале бе Слово"...
- А теперь раки, - пробурчал Крылов, просматривая карточку кушаньям. - Эй, малый! порцию раков! - мигнул он "малому". - Нет, подай парочку порций, да рачки бы покрупней...
- Я уверен, - улыбнулся на эти слова Тургенев, - что эта девка, которая там будто бы сражается и о которой кричат вот уже пятый год, но которой никто не видал, - я уверен, что девка эта, если только ее не сочинил сам приятель мой, Дениска Давыдов, а то, может, и Бурцеву спьяну пригрезилось, что он видел не гусара, а девку в рейтузах, - я убежден, что эта девка надела на себя рейтузы с отчаянья от своего уродства, что рожа у нее анафемская.
Жуковский сидел так беспокойно, как будто бы ему неловко и тесно было в ополченском мундире, и будто бы сапоги жали, и будто бы жарко было и чего-то стыдно.
- Нет, Александр, ты ошибаешься, - по-прежнему
тихо возразил он. - Панин, которого эта девочка - ей тогда, говорят, было не более семнадцати лет, - так Панин, которого она спасла от смерти в самом пылу битвы, говорил мне, что она очень миловидна, что небольшая рябоватосгь...
- Рябая форма!
- Вафельная доска! - в один голос протянули и Тургенев и Крылов.
- Нет, нет, - защищался Жуковский: - маленькая рябоватость, говорит Панин, делает ее лицо еще милее, - загар ее красит, а глаза - дивные, невинные...
- Вот как у этого малого, - подсказал Крылов, глянув действительно в невинные, пустые глаза Гриши, который подавал раки и осклаблялся, что он всегда делал, с любовью прислуживая "доброму барину".
- Рачки-с первый сорт - галански...
- Галански... Сам ты гусь галанский, - передразнил малого неунывающий баснописец. - А вот как-то ты француза будешь кормить галанскими раками...
- Хрансуза-с? какого это? - встрепенулся малый. - Не того ли, что мы когда-то в Мойке кстили?
- Нет, не того... А вон он сам идет на Москву, а оттуда и к нам, в Питер, пожалует. Тогда и служи ему - корми раками.
От этих слов точно ожгло малого. Он отшатнулся назад, тряхнул своими напомаженными волосами, перекинул салфетку из подмышки на плечо и весь покраснел.
- Нет уж, барин, ни в жисть этому не бывать, чтобы я да этому... нет, дудки!
- Какие, братец, дудки! Придет и возьмет Петербург вместе с твоим Палкиным. Может, уже Москву-то и взял... Вот этот барин едет туда сражаться с ним...
Крылов указал на Жуковского, который хотел было встать, но его удерживал Тургенев. При последних словах Крылова по лицу малого пробежала какая-то тень, потом лицо его побледнело, губы задрожали. Он оглянулся на буфет княгини Волконской, которая весело болтала с какими-то франтами, улыбалась, шутила. Потом Гриша окинул взором весь пуэнт, как бы ища в этой веселой толпе ответа на вопрос, ножом, казалось, полоснувший его по сердцу. - "Да что ж это будет! да как же это, Господи!"
И вдруг Гриша повалился наземь, головою к ногам Жуковского. Последний неожиданно попятился назад.
Все изумлены, озадачены. Один Крылов поглядывал исподлобья своими плутовскими глазами, погрызывая клешню огромного рака.
- Что с тобой! что с тобой! - бормотал озадаченный поэт, силясь приподнять малого. - Встань, Бога ради... чего тебе?
- Барин! батюшка! Заставь вечно Богу молиться, - валялся маяый у ног Жуковского.
- Да что с тобой! Говори...
- Возьми меня с собой! Возьми на этого - на проклятого...
Малого обступили со всех сторон. Подошли и Державин, и Злобин. Малый приподнялся с земли весь красный, стирая со лба сырой песок, приставший и к напомаженным волосам. Жуковский казался не менее его взволнованным.
- Так ты в ратники хочешь?
- В ратники, барин... Моченьки моей нету...
- Молодец, молодец, - бормотал Державин, - видный малый, постоит за себя...
- И за нас, - пояснил Крылов, принимаясь за новую клешню.
- Oh! quel patriotisme! [О! какой патриотизм! (фр.)] - всплеснула было ручками хорошенькая княгиня, но тотчас же прикусила язычок, увидав читающие глаза Злобина.
Последний мигнул этими глазами на чуйку, не спускавшую с него своего бойкого взгляда, и чуйка подошла со своим мешком.
- Вынь сто червонцев, - шепнул Злобин.
Чуйка вынула и подала тонкий, продолговатый сверточек.
- Вот тебе, малый, на дорогу и на ратницкую одежу, - сказал Злобин, подавая сверточек оторопевшему Грише. - Ты больше всех нас жертвуешь на святое дело.
- Кто деньгами, кто собой, а я, беспутный, раками, - ворчал Крылов.
Гриша стоял истуканом, с недоумевающими, широко раскрытыми глазами, а глаза хорошенькой княгини как бы испуганно спрашивали: "Что же я пожертвовала?.. Ох, он прочитает - все прочитает..." И она зарделась стыдом. Она была необыкновенно хороша в эту минуту. Если б она знала, что стыд есть величайшее украшение женщины, то она постоянно прибегала бы к этому не покупаемому ничем косметику.
10
Уваров проводил Аннет Хомутову с пуэнта на Каменный остров, где Хомутовы занимали дачу, ту самую, на которой пять лет тому назад жил Сперанский.
В своей комнате на письменном столе Аннет нашла толстый пакет, запечатанный гербовой печатью, и по почерку адреса тотчас же узнала, что это письмо из Москвы, от лучшей ее приятельницы, Софи Давыдовой. Аннет давно ждала весточки от своего друга и потому очень обрадовалась толстому пакету. Она вперед предвкушала сладость чтения послания от особы, с которою давно жила как бы одною внутреннею жизнью, знала все ее мысли, все движения ее сердца и которой сама поверяла все мысли и чувства, которые требовали раздела, поддержки, дружеской оценки и понимания. Как это часто бывает у людей, желающих продлить и усилить наслаждение, Аннет несколько времени помучила себя тем, что не тотчас же приступила к чтению письма, - она отложила это наслаждение до ночи. Она знала, что то, что принесет ей большую радость, теперь уже у нее в руках, что оно не уйдет от нее, и потому она маленькими глотками решилась пить эту радость, чтобы пить дольше.