По ночам, на ходу, уланы роняют с голов каски. И солдату невмоготу! А начальство ругается - зачем люди дремлют! Но начальство и само дремлет. Даже Бурцев, попадающийся иногда на глаза во время остановок, смотрит таким хмурым. Только при виде Дуровой лицо его немножко проясняется.

- А что, братуха Алексаша, устал? - спросил он на третью ночь бегства Дурову, когда на ровном поле и гусарские, и уланские взводы могли двигаться рядом. - Шибко устал?

- Да, Бурцев, я просто падаю с седла, - отвечала девушка, которая начинала в душе проклинать войну и свое безумство.

- А Дениска еще бранит людей, что дремлют... черт чертом стал презлой... А видишь - вон сам рыбу удит.

Впереди действительно ехал Давыдов и крепко спал, клюя носом в гриву своего привычного коня. Поводья выпали у него из рук, плечи сгорбились.

- А вот посмотри, Алексаша, - я его, подлеца, проучу, чтоб не лаялся.

И Бурцев, пришпорив свою лошадь, стремительно поскакал мимо Давыдова. Лошадь последнего шарахнулась, и надо было видеть изумление и торопливость, с какою сердитый начальник подбирал распущенные поводья, разбуженный так неожиданно.

- А! это ты, ракалья! - процедил он сердито, догадавшись, чья это шутка.

- Не лайся, - пояснил Бурцев, - это тебе за лаянье.

К утру они настигли несколько пехотных полков, обозы, артиллерию. Тут только выяснилось Дуровой, что они не все бежали вперед, а делали какие-то обходные марши, чтобы стать на другом крыле армии, ближе к арьергарду и к неприятелю. Пехотные солдаты имели такой вид, как будто бы они шли на побывку: большего частью босиком, в рубахах и с сапогами, висящими то на штыках, то на плечах. Дела скорого, как видно, не предвиделось, и они шли вольно, вольготно, зная, что позади них еще есть свои, землячки - не выдадут. У пехоты усталости на лицах не замечалось, а все как будто говорили: "Что ж - коли велено идти, так и надо-быть идти - это ихнее дело, начальников, - не наше"...

Бурцев опять подъехал к Дуровой - улыбается, щурит добрые глаза.

- Ну вот, Алексаша, скоро и отдохнем, а то мне на тебя смотреть жалко - ишь, как сбежал с лица, - говорил он участно. - Посмотри-ка на себя в зеркало.

Дурова слабо улыбнулась и показала на голое поле с вытоптанными пашнями: какое-де тут зеркало!

- Да зеркало при тебе, братуха, - истолковал ее мысль Бурцев.

- Как? - недоумевающе спросила девушка, вспомнив в то же время, что, будь она дома, не в этих рейтузах, она давно полюбопытствовала бы видеть свое лицо в зеркале.

- А вот! - сказал Бурцев. - На - гляди.

И он вынул из ножен свою широкую, блестящую саблю и поднес светлую ее полосу к лицу Дуровой. Девушка действительно увидела там отражение своего лица. Но что это было за лицо! Черно-бледное, со впалыми, потухшими глазами, с белыми, растрескавшимися от ветра и внутреннего жара губами. О! как боялась она в этот момент, чтобы не узнали, что это - лицо женщины, молоденькой девушки...

Этот день назначен был для отдыха. День выдался не холодный и не жаркий. Земля после дождей просохла, и обмывшаяся зелень смотрела необыкновенно ярко и весело. Местом стоянки был избран всхолмленный, возвышенный берег, внизу которого протекала, извиваясь, как брошенный на дороге чумацкий длинный батог, небольшая, голубая, поросшая у другого берега камышами и зеленым чаканом речка. За речкой шли ровные поля, кое-где перегораживаемые молодым ельником вперемежку с березами. Тут же, в стороне, вдоль речки, вытянулась небольшая деревенька с почерневшими крышами.

Полк Дуровой, а равно гусары Мариупольского полка и драгуны Новороссийского расположились по соседству. Солдаты тотчас же развели огни и копошились около них, тогда как другие их товарищи рассыпались в разные места - кто за травой и сеном для лошадей, кто - чтобы себе что-либо попромыслить.

Едва Дурова слезла с коня и осмотрелась, как Бурцев уже отыскал ее и тащил куда-то, схватив за обшлага. Он казался весел и доволен. Левый глаз по привычке комично подмигивал.

- Пойдем, пойдем, Алексаша, - торопился он, - Дениска сегодня раскошеливается: чай будем пить с архиерейскими сливками - уж он и бутылку вынул. А так как ты этих сливок не пьешь, то мы тебе достанем - ну, да уж хоть птичьего молока, а достанем... Подоим, брат, французского орла - вот у нас и сливки для тебя.

- Да постой, Бурцев, - что ты меня тянешь? Точно в плен взял, защищалась Дурова.

Бурцев подмигнул еще хитрее.

- И яйца будут, - пояснил он: - я уж послал на деревню парламентера.

Дурова обещала прийти тотчас же, сказав, что она должна прежде всего позаботиться об Алкиде. И едва она подошла к денщику, который вываживал Алкида, как словно из земли вырос старый Пилипенко со своею неразлучною Жучкою, чуть не погибшею при сожжении Зеленого моста, и добродушно, как-то отечески улыбаясь, заговорил скороговоркой и со свистом: еще под Фридлан-дом он сгоряча наткнулся, как сам выражался, на "веретено" - так называл он французский штык - и потерял два передних зуба; а коренные он давно потерял на службе, на гнилых, с закалом и с хрустом, то есть с землею, сухарях.

- Ваше благородие! а я вам курочку раздобыл, - говорил он ласково и вынул из-под куртки курицу со свернутою головой.

Этот старый гусар, который недолюбливал молоденьких офицеров, барчат, матушкиных сынков, впервую кампанию косился сначала и на Дурову; но потом привязался к ней как-то отечески, как привязался давно и к своей Жучушке, и хотя Дурова перестала быть гусаром и "пошла в снегири" - так называли солдаты красногрудых уланов, - однако Пилипенко продолжал любить ее.

- Жирная, гладенькая курочка, - говорил он, выщипывая и раздувая перья своей жертвы, - желтая, как воск.

- Да где ты ее взял? - спросила Дурова. - На деревне поймал? Как же тебе не стыдно! Ведь это грабеж, мародерство...

- Какое, ваше благородие, миродерство?.. - добродушно оправдывался старый гусар. - Она, эта курочка, дикая - она ничья.

- Как ничья?

- Да ничья, ваше благородие: хозяева все попрятались... Да и то сказать - завтра ее, эту курочку, все равно француз слопал бы, так уж лучше не доставайся ему.

Дурова сообразила, что Пилипенко был прав. Не одни куры попадут в руки французов!.. Все еще с угрызением совести, нерешительно, но она взяла курицу, тем больше что только теперь, на покое, она почувствовала давно сидевший в ней голод и вынула из кармана монетку, чтобы дать услужливому гусару.

- Зачем же, ваше благородие! За что обижать старика? - обиженно заговорил гусар. - Я не жид какой-нибудь - не торгую.

- Да как же, брат! А ты с чем же останешься? Пилипенко улыбнулся и из-под другой полы вынул петушка.

- У меня кочеток, ваше благородие.

Девушка засмеялась, обняла старика и пошла разыскивать Давыдова и Бурцева.

У Давыдова уже была раскинута палатка, и к нему собралось довольно большое общество офицеров, между которыми по обыкновению особенно бурлил Бурцев. Он требовал, чтобы веселая компания непременно располо

жилась вне палатки, под открытым небом, на траве и на ковре - "кто любит бабиться", - вокруг "эскадронного костра", как он выражался! Костер этот усердно разжигал денщик Давыдова, Рахметка, из сызранских татар, пренеутомимое узкоглазое, чернолицее существо. Бурцев, горячась и споря разом со всеми, без фуражки, с всклоченною головою, рылся что-то в костре.

- Бурцев! а Бурцев! - смеялся дискантом массивный, хотя еще очень молодой, широкоплечий драгунский офицер, тщательно выбритый и щеголевато одетый. - Позволь, брат, припустить моего коня к твоей голове.

- А зачем тебе? - не поворачивая головы, отвечал Бурцев.

- Да у тебя столько набилось сена в волоса, что на корм моему коню хватит, - отвечал драгун.

Все засмеялись. Бурцев приподнялся, прищурил левый глаз и стая ощупывать свою голову.

- А ведь и в самом деле, черт побери, сколько тут сена - прорва!

- Да оно у тебя растет там, - добавил драгун.