В работе сей, тайком от нашего друга, препроводил я не более дней двух и имел столь хороший успех, что песенка моя и капитану, и всем прочим крайне полюбилась, и все они положили тотчас ее выучить наизусть, и когда будем уже ее знать, тогда б, окружив его где-нибудь в кружок так, чтоб он не мог выскочить, запеть бы всем в один голос. Итак, тотчас списаны были с ней многие списки, и как учинить дальнейшее было тогда уже некогда, то и положили мы учинить то во время шествия нашего в Кенигсберг. Сие и произвели мы на походе в действо; ибо, как мы ехали все верхами кучами, то человек с десять из нас, выучивши сию песню и сговорившись еще с несколькими, окружили его однажды на Лошадях, так что ему из средины никуда уехать не можно, и вдруг затянули все нашу песенку, которая была следующего содержания:

На зеленом лугуСидела лягушка,На высоком дубуКричала кукушка:Вон Бачан сюда летит,А Дороня там бежит.— Что ты делаешь здесь?Что их не боишься?Как Бачан вить прилетит,Тебя он увидит,А Дороня прибежит,Вмиг тебя погубит;Он охотник ведь до вас,Он бранит за то и нас,Что голодного егоМы закуковали.Между тем начал БачанВправду опускаться.Захотелося емуС другом повидаться.Опустясь, тотчас и сел,А Доронюшка запел:— Не хочешь ли, Бачан,Что-нибудь покушать?— Когда есть что, так давайУпреждай кукушку,Когда нет, так побегай,Поймай мне лягушку.У болота вон сидит,На тебя прямо глядит.Побегай поскорей,Чтоб не ускочила.Как Дороня побежалЛовить там лягушку,А Бачан тогда вскричал,Увидя кукушку:— Ах, Доронюшка, мой ДругТы схвати скорее вдруг,Чтоб кукушка на дубуНе закуковала!Испугалась на лугуБывшая лягушка,Закричала на дубуТотчас и кукушка;А Дороня-то упал,А хотя после и встал,Но лягушка уж давноУскочила в воду.Рассердился наш БачанНа своего Дороню,Он вмиг бросился за ним,Закричав, в погоню:— О, проклятый сын, дурак,Болван, бестия, простак!Провалился б ты совсемИ с своим проворством.Что мне делать, что начатьНаконец с тобою?Что ты сделал вот теперь,Дурак, надо мною?И лягушку упустил,И меня не накормил,А проклятая вон там И закуковала.Теперь должен буду яВ этот год погибнутьИ родных на свете всехИ друзей покинуть.А беды все от тебя;Погубил я сам себя,Что заставил дуракаЭто дело делать.Но одно ли уж сиеТы у меня портил,Не беды ли по бедамВсякий день ты строил?От тебя, болван, дурак,Разорился я уж так,Что пришло уже мнеПропасть и с тобою.Растерял мое доброПочти без остатку,Помнишь ты, как потерялГребень и рубашку?Как гомзелю[154] тебе дам,Так увидишь ты и сам,Что я вправду с тобойШутить не намерен.Дурак, знаешь ведь, что яМужик не богатый;Воши съели уж всего,О, глупец проклятый!А ты гребень потерял,Без чего уж я пропал.Ах ты, бедный Бачан,Где тебе деваться?

Вот таким вздором наполнена была сия песенка.

Теперь судите сами, каково было господину Бачманову, когда он, услышав ее, догадался, что она нарочно сочинена на него и что мы над ним проказили. Он вздурился даже до беспамятства и сперва начал нас всех ругать без всякого милосердия, а потом, как безумный, на нас, а особливо на меня, метаться, стегать плетью и стараться из круга нашего вырваться и ехать прочь. Однако мы схватились все руками и составили такой крепкий круг, что ему до самого конца песни никак уехать было не можно. Боже мой! Сколько претерпели мы от него тогда брани, сколько ругательства и сколько смеялись и хохотали! Наконец вырвался он у нас и поскакал, но куда ж? Прямо к полковнику жаловаться и просить на нас. Но из сего вышла только новая комедия. Мы, предвидя сие, постарались заблаговременно предварить все могущие произойтить от того какие-либо досадные для нас следствия. Мы заманили в заговор и в шайку свою самого господина Зеллера, того любимца и фаворита полковничьего, который служил ему переводчиком. И как он сам бьи в сей шутке соучастником, то и надеялись мы, что он перескажет полковнику все дело с хорошей стороны, а сие так и воспоследовало. Господин Бачманов, прискакав к полковнику, начал в пыхах[155] своих приносить ему тысячу на нас жалоб. Но сей, не разумея ни одного слова по-русски и того, что он ему говорит, спрашивал только:

— Вас ист дас?[156] Вас ист дас?

И как никто ему не мог растолковать, то отыскан был г. Зеллер, и сей пересказал ему все дело с такой смешной и шуточной стороны, что полковник сам надседался со смеха и только, смеючись, говорил Бачманову:

— Ну, что ж? Добре… бачан… кукушк… лягушк… петь… песнь… ничего… смех… — И так далее.

Словом, г. Бачманов наш не мог добиться от него никакого толку и только то сделал, что весь полк о том узнал, и кому б не смеяться, так все смеяться и кукушкою его дразнить и сердить начали. И как наконец до того дошло, что и самые солдаты, о том отчасти узнав и иногда завидев его, либо куковать, либо про лягушку между собою говорить начинали, то бедняку нашему Макару нигде житья не стало, и он до того наконец доведен был, что решился было проситься в другой полк и бежать из полка нашего, и нам немалого труда стоило его уговорить и опять успокоить.

Но не одну сию, но производили мы над ним во время сего похода и многие другие проказы, но как они не стоят упоминания, яко происходившие от единой нашей легкомысленности и резвости, то я, умолчав о них, скажу только, что сей человек увеселял всех нас во все время нашего путешествия и редкий день прохаживал, чтоб мы над ним чего не предпринимали и, рассердив его до бесконечности, паки[157] с ним не примирялись.

вернуться

154

Гамза, гамзуля, гомза — кошель, деньги. Здесь иносказательно — "оплеуху, подзатыльника тебе дам". Как сии слова, так и прочие брани, присловицы, и попреки, и речи были точно такие, какие г. Бачманов употреблял почти ежедневно, бранясь с деньщиком своим Доронею. Бол.

вернуться

155

Впопыхах.

вернуться

156

Немецкое: что такое?

вернуться

157

Опять, снова.