Кондуктор и тарантул

Басня

В горах Гишпании тяжелый экипаж С кондуктором отправился в вояж. Гишпанка, севши в нем, немедленно заснула; А муж ее меж тем, увидя тарантула, Вскричал: «Кондуктор, стой! Приди скорей! ах, боже мой!» На крик кондуктор поспешает И тут же веником скотину выгоняет,  Примолвив: «Денег ты за место не платил!» —  И тотчас же его пятою раздавил. Читатель! разочти вперед свои депансы [1] Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы, И норови, чтобы отнюдь Без денег не пускаться в путь; Не то случится и с тобой, что с насекомым, Тебе знакомым.

[1] Издержки, расходы (от франц. d’epensesj).

Поездка в Кронштадт

Посвящено сослуживцу моему по министерству финансов, г. Бенедиктову.

Пароход летит стрелою,  Грозно мелет волны в прах И, дымя своей трубою, Режет след в седых волнах.Пена клубом. Пар клокочет.  Брызги перлами летят. У руля матрос хлопочет. Мачты в воздухе торчат.Вот находит туча с юга, Все чернее и черней... Хоть страшна на суше вьюга, Но в морях еще страшней!Гром гремит, и молньи блещут... Мачты гнутся, слышен треск...  Волны сильно в судно хлещут...  Крики, шум, и вопль, и плеск!На носу один стою я[1], И стою я, как утес.  Морю песни в честь пою я, И пою я не без слез.Море с ревом ломит судно. Волны пенятся кругом. Но и судну плыть нетрудно  С Архимедовым винтом.Вот оно уж близко к цели. Вижу,— дух мой объял страх! — Ближний след наш еле-еле,  Еле видится в волнах...А о дальнем и помину, И помину даже нет; Только водную равнину,  Только бури вижу след!..Так подчас и в нашем мире: Жил, писал поэт иной,  Звучный стих ковал на лире  И — исчез в волне мирской!..Я мечтал. Но смолкла буря; В бухте стал наш пароход.  Мрачно голову понуря,  Зря на суетный народ:«Так,— подумал я,— на свете Меркнет светлый славы путь; Ах, ужель я тоже в Лете  Утону когда-нибудь?!»

[1] Здесь, конечно, разумеется, нос парохода, а не поэта, читатель сам мог бы догадаться об этом. Примечание К. Пруткова,

Мое вдохновение

Гуляю ль один я по Летнему саду [1], В компанье ль с друзьями по парку хожу, В тени ли березы плакучей присяду, На небо ли молча с улыбкой гляжу — Все дума за думой в главе неисходно, Одна за другою докучной чредой, И воле в противность и с сердцем несходно, Теснятся, как мошки над теплой водой! И, тяжко страдая душой безутешной, Не в силах смотреть я на свет и людей: Мне свет представляется тьмою кромешной; А смертный — как мрачный, лукавый злодей! И с сердцем незлобным и с сердцем смиренным, Покорствуя думам, я делаюсь горд; И бью всех и раню стихом вдохновенным, Как древний Атилла, вождь дерзостных орд... И кажется мне, что тогда я главою Всех выше, всех мощью духовной сильней, И кружится мир под моею пятою, И делаюсь я все мрачней и мрачней!.. И, злобы исполнясь, как грозная туча, Стихами я вдруг над толпою прольюсь: И горе подпавшим под стих мой могучий! Над воплем страданья я дико смеюсь.