Кружится «воздушная карусель», длится «тихий танец» метели. И эти вьюги, срывающие ее звезды и полеты в пропасть, — только символы душевных событий; поэт догадывается:
И моя ли страсть и нежностьХочет вьюгой изойти?(«Смятение»)Вся «вьюжная» тематика «Снежной маски» — последовательное раскрытие одной метафоры. Привычное—и от привычности стертое— выражение «вихрь страсти» развернуто в драматическую поэму о Снежной Деве, уводящей в смерть. Если вся романтическая поэзия есть поэзия метафоры, то лирика Блока поистине вершина этой поэзии.
Но окрыленные слова и звуки этих стихов только сопровождают их полет. Внутреннее движение их создается ритмом. До «Снежной маски» в поэзии Блока преобладал ямб; теперь он отходит на второй план: из 30 стихотворений сборника только шесть написаны ямбическим размером. Первое место занимает легкий и быстрый хорей, основной лад народной песни. Кажется, что в памяти поэта звенит «победно-грустный, призывный напев» некрасовского «коробейника», его разудалые, пляшущие хореи:
«Ой, полна, полна коробушка»…Поразительно разнообразие хореических ритмов у Блока. Вот правильный четырехстопный хорей:
И твои мне светят очиНаяву или во сне?Даже в полдень, даже в днеРазметались космы ночи…(«Смятение»)Но этот размер сравнительно редок; поэт предпочитает сложные сочетания двух-трех- и четырехстопных хореев. Эти ломающиеся, торопливые ритмы несут стихотворение «Тревога»:
Сердце, слышишьЛегкий шагЗа собой?Сердце, видишь:Кто-то подал знак,Тайный знак рукой?Ты ли? Ты ли?Вьюги плыли,Лунный серп застыл…И конец:
Чтоб лететь стрелой звенящейВ пропасть черных звезд!В стихотворении «Прочь» — четырехстопные хореи чередуются с двухстопными:
И струит мое весельеДва луча.То горят и дремлют макиЗлых очей.Резкие срывы смягчены в стихотворении «И опять снега», где четырехстопные строки завершаются одной трехстопной:
И вдали, вдали, вдали,Между небом и землейВеселится смерть.Еще большая стремительность достигается соединением хорея с анапестом. В изумительном стихотворении «Ее песни» страстные, угрожающие слова звучат колдовскими заклинаниями:
Рукавом моих метелейЗадушу.Серебром моих веселийОглушу.На воздушной каруселиЗакружу.Пряжей спутанной куделиОбовью.Легкой брагой снежных хмелейНапою.Но настоящее чудо ритма — стихотворение «Настигнутый метелью»; первая часть его написана тоническим стихом, напряженным, неровным, дрожащим от волнения.
В небе вспыхнули темные очиТак ясно!И я позабыл приметыСтраны прекрасной —В блеске твоем, комета!В блеске твоем, среброснежная ночь!И вдруг ритм ломается и врываются песенные хореи:И неслись опустошающиеНепомерные года,Словно сердце застывающееЗакатилось навсегда.Эти гипердактилические рифмы (опустошающие-застывающие) — останавливают разгон стиха; кажется, что они повисают в пустоте.
Ритмика «Снежной маски» — узор необычайной сложности и утонченности; она еще ждет своего исследователя.
В цикле «Фаина» кружение вьюги замедляется; плясовые хореи сменяются тяжелыми ямбами, патетическими анапестами, равновесными амфибрахиями. Ритмическая ткань меняется так резко, что мы сразу чувствуем переход в другой мир. Полет «в сфере метелей» кончается спуском на землю. Тени, проносившиеся в звездной бездне, превращаются в человеческие образы: перед нами поэт и его возлюбленная:
И я провел безумный годУ шлейфа черного. За муки,За дни терзаний и невзгодМоих волос касались руки,Смотрели темные глаза,Дышала синяя гроза…Его «нерадостная страсть» перешла за третью стражу: он лежит у ее ног в темной зале; в камине догорел огонь; она уходит; звенит вдали захлопнувшаяся дверь; он не выдерживает, бежит за ней; настигает ее в неверном свете переулка…
И, словно в бездну, в лоно ночиВступаем мы. Подъем наш крут…И бред. И мрак. Сияют очи.На плечи волосы текут.……………….Да! С нами ночь! И новой властьюДневная ночь объемлет нас,Чтобы мучительною страстьюДень обессиленный погас…Но она— «неверная», «коварная». Он встречает ее у входа, говорит ей несвязные речи, но она вырывается от него и «ускользающей птицей» летит в ненастье и мрак. Вся жизнь его — пытка страстью и отчаянием:
Перехожу от казни к казниШирокой полосой огня.Ты только невозможным дразнишь,Немыслимым томишь меня.Он идет за ней «робкой тенью», таится «рабом безумным и покорным». Он не боится ее оскорбительного презрения, ее бича:
Что быть бесстрастным? Что — крылатым?Сто раз бичуй и укори,Чтоб только быть на миг проклятымС тобой — в огне ночной зари.Рабство страсти, унижение побежденного. И, как Земфира в «Цыганах», Фаина поет ему насмешливо и нагло:
Эй, берегись! Я вся — змея!Смотри: я миг была твоя,И бросила тебя!Ты мне постыл!Иди же прочь!С другим я буду эту ночь!Ищи свою жену!Ступай, она разгонит грусть,Ласкает пусть, целует пусть,Ступай — бичом хлестну!