Известно, что в римских общественных туалетах имелись специальные губки для вытирания соответствующих мест. Губки были многоразовые: попользовался сам — оставь другому. Для очистки и дезинфекции — окуни в соленую воду. Был случай, когда германский раб-гладиатор не захотел красиво умереть на арене Колизея и умер некрасиво, заткнув перед боем себе горло такой губкой. Викинги для гигиенической цели подтирки использовали тряпье, кости животных, раковины устриц. В разные века разные народы подтирались прутиками, хворостинками, сухой травой, старыми птичьими перьями, черепками битых глиняных горшков, мхом, шерстью, ветошью и пр.

Что же до туалетной бумаги, то появилась она в Китае в I веке христовой эры, делалась из коры дерева и материи. Известно, что в Cредние века семье китайского императора ежегодно поставлялось 15 000 листов туалетной — толстой, мягкой, опрысканной благовониями — бумаги в квадратиках примерно 8 на 8 см. А в Японии VIII века н. э., как это ни удивительно, для аналогичных надобностей также использовался материал, на котором, как и на бумаге, писали. «Дело в том, — вновь обращаюсь к цитированному уже А.Мещерякову, — что тогда были в ходу небольшие (длиною сантиметров двадцать пять, а шириною — два-три) тоненькие деревянные дощечки, служившие для многочисленных чиновников материалом для деловых посланий или использовавшиеся в качестве записной книжки. После того как запись делалась не нужна, её соскребали ножом. И тогда можно было снова начинать «с чистого листа». Когда же табличка истончалась окончательно, местом её последней службы становился туалет».

О том, что проблема подтирки волновала светлые умы человечества во все века, свидетельствует глава XIII романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», которую, с позволения читателей, я приведу здесь, не убавив ни запятой. Кстати, во времена моего детства «Гаргантюа» не избежал участи быть высоконравственно отцензурированным, толково переписанным, и приведенный фрагмент выглядел как бы исключительно относящимся к утиранию благородного носа, а не чуждой всего духовного задницы.

О том, как Грангузье распознал необыкновенный ум Гаргантюа, когда тот изобрел подтирку

К концу пятого года Грангузье, возвратившись после поражения канарийцев, навестил своего сына Гаргантюа. Обрадовался он ему, как только мог обрадоваться такой отец при виде такого сына: он целовал его, обнимал и расспрашивал о всяких его ребячьих делах. Тут же не упустил случая выпить с ним и с няньками, поговорил с ними о том о сем, а затем стал подробно расспрашивать, соблюдают ли они в уходе за ребенком чистоту и опрятность. На это ему ответил Гаргантюа, что он сам завел такой порядок, благодаря которому он теперь самый чистый мальчик во всей стране.

— Как так? — спросил Грангузье.

— После долговременных и любопытных опытов я изобрел особый способ подтираться, — отвечал Гаргантюа, — самый, можно сказать, королевский, самый благородный, самый лучший и самый удобный из всех, какие я знаю.

— Что же это за способ? — осведомился Грангузье.

— Сейчас я вам расскажу, — отвечал Гаргантюа. — Как-то раз я подтерся бархатной полумаской одной из ваших притворных, то бишь придворных, дам и нашел, что это недурно, — прикосновение мягкой материи к заднепроходному отверстию доставило мне наслаждение неизъяснимое. В другой раз — шапочкой одной из помянутых дам, — ощущение было то же самое. Затем шейным платком. Затем атласными наушниками, но к ним, оказывается, была прицеплена уйма этих поганых золотых шариков, и они мне все седалище ободрали. Антонов огонь ему в зад, этому ювелиру, которых их сделал, а заодно и придворной даме, которая их носила! Боль прошла только после того, как я подтерся шляпой пажа, украшенной перьями на швейцарский манер.

Затем как-то раз я присел под кустик и подтерся мартовской кошкой, попавшейся мне под руку, но она расцарапала мне когтями всю промежность.

Оправился я от этого только на другой день, после того как подтерся перчатками моей матери, надушенными этим несносным, то бишь росным, ладаном.

Подтирался я ещё и шалфеем, укропом, анисом, майораном, розами, тыквенной ботвой, свекольной ботвой, капустными и виноградными листьями, проскурняком, диванкой, от которой краснеет зад, латуком, листьями шпината, — пользы мне от всего этого было как от козла молока, — затем пролеской, бурьяном, крапивой, живокостью, но от этого у меня началось кровотечение, тогда я подтерся гульфиком, и это мне помогло.

Затем я подтирался простынями, одеялами, занавесками, подушками, скатертями, дорожками, тряпочками для пыли, салфетками, носовыми платками, пеньюарами. Все это доставляло мне больше удовольствия, нежели получает чесоточный, когда его скребут.

— Так, так, — сказал Грангузье, — какая, однако ж, подтирка, по-твоему, самая лучшая?

— Вот к этому-то я и веду, — отвечал Гаргантюа, — сейчас вы узнаете все досконально. Я подтирался сеном, соломой, паклей, волосом, шерстью, бумагой, но

Кто подтирает зад бумагой,Тот весь обрызган желтой влагой.

— Что я слышу? — воскликнул Грангузье. — Ах, озорник ты этакий! Тишком, тишком уже и до стишков добрался?

— А как же, ваше величество! — отвечал Гаргантюа. — Понемножку кропаю, но только от стихоплетства у меня язык иной раз заплетается. Вот, не угодно ли послушать, какая надпись висит у нас в нужнике:

Харкун,Пискун,Пачкун!Не разТы клал,А калСтекалНа нас.Валяй,Воняй,Но знай:В антоновом огне сгорает,Кто жирИз дырВ сортир,Не подтираясь, извергает.

Хотите еще?

— Очень даже хочу, — сказал Грангузье.

— Так вот, — продолжал Гаргантюа:

РОНДОМой зад свой голос подает,На зов природы отвечая.Вокруг клубится вонь такая,Что я зажал и нос, и рот.Пусть в сей нужник та придет,Кого я жду, опорожняяМой зад!Тогда я мочевой проходПрочищу ей, от счастья тая;Она ж, рукой меня лаская,Перстом умелым подотретМой зад.

Попробуйте теперь сказать, что я ничего не знаю! Клянусь раками, это не я сочинил стихи, — я слышал, как их читали одной важной даме, и они удержались в охотничьей сумке моей памяти.

— Обратимся к предмету нашего разговора, — сказал Грангузье.

— К какому? — спросил Гаргантюа. — К испражнениям?

— Нет, к подтирке, — отвечал Грангузье.

— А как вы насчет того, чтобы выставить бочонок бретонского, если я вас положу на обе лопатки?

— Выставляю, выставляю, — обещал Грангузье.

— Незачем подтираться, коли нет дерьма, — продолжал Гаргантюа. — А дерьма не бывает, если не покакаешь. Следственно, прежде надобно покакать, а потом уж подтереться.

— Ах, как ты здраво рассуждаешь, мой мальчик! — воскликнул Грангузье. — Ей-богу, ты у меня в ближайшее же время выступишь на диспуте в Сорбонне, и тебе присудят докторскую степень — ты умен не по летам! Сделай милость, однако ж, продолжай подтиральное свое рассуждение. Клянусь бородой, я тебе выставлю не бочонок, а целых шестьдесят бочек доброго бретонского вина, которое выделывается отнюдь не в Бретани, а в славном Верроне.