– Говори! – велел Ши-хуан. – Исполнил ли ты… – тут император замялся, так как забыл имя слуги. – Исполнил ли ты, наш верный слуга, повеление, которое Чжэн[48] тебе передали.

– Исполнил, Бися! Исполнил! – засуетился вельможа. – Только…

– Что только?! – грозно нахмурил брови Ши-хуан.

– Здесь человек, которому я поручил исполнить твое поручение. Он – лучший фанши в наших краях. Если повелитель пожелает, этот ничтожный червь подползет к его ногам!

Император кивнул.

– Чжэн, Мы желаем!

По-прежнему не поднимаясь с колен, чжухоу обернулся и махнул рукой одному из сопровождавших его, знак на шапке которого свидетельствовал о невысоком ранге. Гуандай кивнул и на четвереньках, смешно подрыгивая задом, пополз к трону. Когда он осмелился оторвать от кошмы голову, лицо его выражало покорность, умиление и восторг от созерцания светлого лика владыки. Повелитель Поднебесной привык лицезреть подобные лица. Император кивнул:

– Ну?

Чиновник принялся говорить, глотая от волнения звуки. Ши-хуан прервал его властным движением правой руки.

– Не торопись! Как твое имя?

– Сюй Фу! Сюй Фу!

– Говори, Сюй Фу.

Чиновник, по-прежнему от волнения запинаясь, начал свою речь.

– Следуя повелению моего повелителя, властителя Тянься, владыки Ян, благодетеля всех черноголовых Первого Высочайшего императора, я, будучи искушен знанием дао и всех живых и неживых стихий, взял на себя труд изготовить чудесный напиток бусычжияо, дарующий силу и вечную молодость. Я взял двенадцать чудесных трав, двенадцать редких минералов и металлов, в их числе золото и лазурь, и двенадцать частей животных. Все это я перемолол в порошок и ровно в полдень сложил в котел на высоком треножнике. Вознеся горячую мольбу Янчжу, я возжег огонь и принялся читать магические заклинания. Я читал их до тех пор, пока на небо не взошла Луна. Тогда я вознес мольбу Юэчжу и снял котел. Я поместил его в чистейший ручей и выдерживал там до тех пор, пока стенки котла не покрылися изморосью. Все это время я наблюдал за созвездиями, с радостью отмечая, как расцветают благоприятные из них и вянут несущие вред. Я видел угасание одних, недобрых звезд и воссияние других, расположенных к людям. Это благоприятный признак.

Чиновник умолк, с подобострастием взирая на Ши-хуана. Тот, едва сдерживавший нетерпение, воспользовался паузой и спросил:

– И что же у тебя получилось?

– Я сварил эликсир, – скромно ответил Сюй Фу. – Это именно бусычжияо. Он дарит здоровье. Единственное, в чем я до конца не уверен, сумеет ли он подарить вечную молодость.

– Как это понимать? – настороженно спросил император. Худая рука его нервно лапнула по поясу, словно намереваясь схватиться за меч.

Чиновник побледнел.

– Древние предания гласят, что для придания полной силы бусычжияо должен быть получен из рук небожителей. Только тогда он полностью исторгнет из себя силы Инь и впитает в себя силы Ян.

Вымолвив эти слова, чиновник уткнулся лицом в пыльную кошму Император задумался. Он колебался, проявить гнев или милость, но, поразмыслив, решил быть милостивым.

На худом, нервном лице повелителя Поднебесной появилась улыбка.

– Когда я должен выпить твой эликсир?

– В полночь, о повелитель! – пробормотал, не поднимая головы, Сюй Фу.

– Хорошо, – вымолвил император. – Ты сделал большое дело. Я прикажу достойно наградить тебя. Отныне ты будешь носить имя Сюй-ши – Ученый Сюй и получаешь чин удафу. Кроме того, я позволяю тебе присутствовать сегодня на моем пиру!

Не обращая внимания на жалкий лепет чиновника, благодарящего повелителя за неслыханную милость, Ши-хуан мановением руки отпустил прочь его сотоварищей. Те поспешно, толкая друг друга, поползли прочь с кошмы, зеленя и марая в грязи дорогие халаты.

Император хлопнул в ладоши, давая понять, что устал и хочет есть. Стоявший позади трона Чжао Гао бросил короткое приказание рабам-хуннам. Те послушно вцепились в отполированные рукояти и подняли трон. Чрез несколько мгновений император очутился в шатре, где уже были расставлены чаши и кубки.

Устало смежив веки, Ши-хуан следил за тем, как рассаживаются вокруг постеленного на полу белоснежного полотна, служащего столом, его приближенные, в том числе и новоиспеченный удафу, чье имя – Сюй-ши – император, к своему удивлению, запомнил.

Слуги зажгли серебряные светильники и внесли первую перемену блюд, затем вторую и третью. Сегодня на стол подавали много рыбы, что было не удивительно, ведь владыка Тянься достиг, наконец, края земли, а значит и пределов моря. Император ел жадно, принимая яства из рук верного Чжао Гао, пробовавшего каждое блюдо перед тем, как передать его повелителю. В Ши-хуане словно пробудилась жажда жизни, в последнее время все сильней угасавшая. Он требовал новых яств и вина.

Принесли вино, сваренное из проращенного риса. Ши-хуан выпил один за другим два бокала и почувствовал, что захмелел. Тогда он, не выпуская из рук чашки, выразительно покосился на сидящего у правой его ноги евнуха. Тот без слов понял желание повелителя и, поднявшись, засеменил к выходу из шатра. Вскоре он вернулся, ведя за руку неуверенно ступающего человека, чьи глаза перетягивала перевязь. Это и был несчастный слепец Гао Цзянь-ли. Евнух хотел усадить певца неподалеку от входа, но сердце императора желало громких звуков цитры, и он жестом повелел посадить Гао Цзянь-ли подле царственных ног.

– Играй! – приказал Ши-хуан, когда слепец уселся на ковер.

Услышав голос повелителя Поднебесной рядом с собой, Гао Цзянь-ли вздрогнул. Из-под прикрытого повязкой мертвого левого глаза его покатилась слеза.

– Играй! – повторил Ши-хуан, чья душа требовала бередящих сердце звуков.

Певец, не прекословя, тронул чуткими пальцами струны сладкоголосой цитры. И поплыли нежные, чуть надрывные звуки А потом Гао Цзянь-ли запел. Он пел о любви и печали. Он пел о счастье и неспешном течении жизни.

Прекрасен тихий день в начале лета,Зазеленели травы и деревья.Лишь я один тоскую и печалюсьИ ухожу все дальше, дальше к югу.Все беспредельно пусто предо мною,Все тишиной глубокою укрыто.Тоскливые меня терзают мысли,И скорбь изгнанья угнетает душу.[49]

Слепец пел, а император с тихой грустью внимал этому пению. И все князья затихли, не осмеливаясь потревожить грусть повелителя. А Гао Цзянь-ли пел и пел. Потом он устал, и голос его стал хрипл.

– Вина! – приказа! Ши-хуан.

Слуга проворно поднес певцу чашу с крепким вином. Гао Цзянь-ли неторопливо осушил эту чашу.

– Пой еще! – повелел император.

И слепец запел. Он пел о любви и печали. Он пел о счастье и неспешном течении жизни.

Все время я страдаю и печалюсьИ поневоле тяжело вздыхаю.Как грязен мир! Никто меня не знает.И некому свою открыть мне душу.Я знаю, что умру, но перед смертьюНе отступлю назад, себя жалея.Пусть мудрецы из глубины столетийМне образцом величественным служат.

Гао Цзянь-ли в последний раз тронул струны цитры, и последние звуки растаяли в тишине. Император ощущал умиротворение, какого не испытывал уже много лет. Чудесная песня словно унесла все его тревоги и страхи. Отступил ужас смерти, императора больше не грызли мысли о предательстве, заговорах и отравленных кинжалах убийц. Он улыбался деве с завораживающе голубыми глазами, столь прекрасной, что захватываю дух. Он улыбался…

вернуться

48

Чжэн (Мы) – самоименование императора.

вернуться

49

Здесь и дальше цитируется стихотворение «С камнем в объятиях», написанное поэтом Цюй Юанем (340–278 гг. до н. э.).