Быть свободным, несвязанным,Как движенье мечты,Никогда не рассказаннымДо последней черты.Что бесчестное? Честное?Что горит? Что темно?Я иду в неизвестное,И душе все равно.Знаю, мелкие низостиНе удержат меня:Нет в них чаянья близостиРокового огня.Но люблю безотчетное,И восторг, и позор,И пространство болотное,И возвышенность гор.[267]

Или:

Я ненавижу всех святых…[268]Я ненавижу человечество…[269]Среди людей самум…[270]

Я не думаю, чтобы все это могло кого-нибудь пугать более, чем любая риторическая фигура.

Поэтические рассуждения лирика мне лично интересными не показались: отчего и не рассуждать в рифмах, если кому это нравится. — но не следует при этом себя обманывать: это не тот путь, которым эстетизм делал свои завоевания.

Я не был никогда такой, как все.Я в самом детстве был уже бродяга,Не мог застыть на узкой полосе.Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага,И кто умен, хотя бы ум егоУм Ричарда, Мефисто или Яго.Все в этом мире тускло и мертво,Но ярко себялюбье без зазренья:Не видеть за собою — никого![271]

Или:

Мне нравится, что в мире есть страданья,Я их сплетаю в сказочный узор,Влагаю в сны чужие трепетанья.Обманы, сумасшествия, позор,Безумный ужас — все мне видеть сладко,Я в пышный смерч свиваю пыльный сор.Смеюсь над детски-женским словом — гадко,Во мне живет злорадство паука,В моих словах — жестокая загадка.О, мудрость мирозданья глубока,Прекрасен вид лучистой паутины, И даже муха в ней светло-звонка.Белейшие цветы растут из тины,Червонной всех цветов на плахе кровь,И смерть — сюжет прекрасный для картины.[272]* * *

Бодлер никогда не давал нам своих мыслей в столь безнадежно аналитической форме, по крайней мере в «Цветах Зла».[273] Если Пушкин любил байроническую форму лиризма, то не надо забывать, что и у Байрона и у Пушкина это была живая лирическая и столь часто при этом юмористическая форма выражения — совершенно чуждая вещательности, доктринерства и задора.

Некоторая неприуроченность страшных или, скорее, запугивающих признаний нашего лирика зависит, по-моему, прежде всего от того, что ему, как и всем нам, вовсе не приходится иметь дело с организованным или глубоко пустившим корни лицемерием. Если Бодлер предпочитал кажущуюся порочность кажущейся добродетели, так ведь перед ним стоял Тартюф, который 300 лет культивировался и приспособлялся к среде. Если в центре творчества Ибсена чувствуется кошмарный страх поэта перед лицемерием, так ведь на это есть глубокие социальные, исторические причины. А разве Иудушку Головлева стоит пугать такой тонкостью, как моральное безразличие? Я бы не назвал абсурд оправдания эстетически оправданным в поэзии Бальмонта, если бы он защищал его лишь рифмованным рассуждением, более капризным и требовательным, чем сильным и даже оригинальным.

Но Бальмонт дал нам две удивительных пьесы оправдания «В застенке» и «Химеры».

Во второй, очень длинной, уродство создает красоту. Я цитирую только первую.

Переломаны кости мои.Я в застенке. Но чу! В забытьиСлышу, где-то стремятся ручьи.Так созвучно, созвонно в просторУбегают с покатостей гор,Чтоб низлиться в безгласность озер.Я в застенке. И пытка долга.Но мечта мне моя дорога.В палаче я не вижу врага.Он ужасен, он странен, как сон.Он упорством моим потрясен.Я ли мученик? Может быть, он?Переломаны кости. Хрустят.Но горит напряженный мой взгляд.О, ручьи говорят, говорят![274]

Анализ этой пьесы завел бы нас слишком далеко. Но редко, кажется, удавалось Бальмонту быть синтетичной и сильнее. Да, стоит жить и страдать, чтобы слышать то, чего не слышат другие и чего, может быть, даже нет, слышать, как говорят ручьи… А ручьи не заговорят для нас, если мы не вынесем пытки и не оправдаем палача — если мы не добудем красоты мыслью и страданием.

Я закончу мой эскизный разбор бальмонтовской лирики указанием на самое поэтическое выражение невозможности оправдания, какое я нашел в его же поэзии.

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?Я совсем остываю к мечте.Дни мои равномерны. Жизнь моя однозвучна,Я застыл на последней черте.Только шаг остается, только миг быстрокрылый,И уйду я от бледных людей.Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?Не спешу в неизвестность скорей?Я не прежний веселый, полубог вдохновенный,Я не гений крылатой мечты.Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,Я стою у последней черты.Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом,Унесется к неведомой мгле.Я устал приближаться от вопросов к вопросам,Я жалею, что жил на земле.[275]вернуться

267

Жить среди беззакония… — Бкс.

вернуться

268

Я ненавижу всех святых… — «Голое дьявола» (5кс).

вернуться

269

Я ненавижу человечество… — Тл.

вернуться

270

Среди людей самум… — «В душах есть все» (Гз).

вернуться

271

Я не был никогда такой, все все… — Бкс.

вернуться

272

Мне нравится, что в мире есть страданья… — строфы из того же стихотворения. 6-я строка у Бальмонта: «Я в пышный смерч свиваю пыльный сор».

вернуться

273

«Цветы Зла» (1857) — книга стихов Шарля Бодлера.

вернуться

274

Переломаны кости мои… — «В застенке» (Бкс).

вернуться

275

Отчего мне так душно?.. — (Тл). 7-я строка: «Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?» 10-я строка: «Я не гений певучей мечты».