Варшава, 1923

«Дом богоматери…»

Пер. П. Антокольский

Дом богоматери, какой ты грусти полон? О чем колокола мечтают, замолчав? Химерам скрюченным, двуполым и бесполым, Какие оргии мерещатся в ночах? Звучит под сводами шаг импотента янки. Он в роговых очках. Он страстный                 антиквар. Он думает о том, не взять ли в                 содержанки Твою историю. Он оценил товар. Он так почтителен к твоим великолепьям, К разлету этих дуг и ромбам симметрий. Он смотрит, как болван, на известковый                 пепел, Листает Библию и час, и два, и три. Не сбросить ли химер с твоих рогатых                 вышек? Вниз туча извести и щебня полетит. Десяток этажей надстроить, чтобы вышел Бетонный небоскреб, его отель «Сплендид». Над мертвым кораблем стервятником бы                 взвиться: Гей, Квазимодо, бей в колокола скорей! Химерам хочется забредить в огневице Голгофами горбов и зельями кудрей. Ты ведь влюблен, звонарь, и благороден. Качни-ка бронзовые языки! С тобою говорят сто мертвых родин, Тысячелетия моей тоски. Во рту дремучий гул жаргонов, Наследие невозвратимых рас, И пыль, и жажда дальних перегонов, Проделанных в последний раз…

Париж, 1923

Благослови меня

Пер. Р. Сеф

Благослови на бездорожья, На солнечное бытие и на страданья, Неясен полдень мой, и все же Как четок мир и как светлы желанья. Запели волны, штормом налетели, Эх, стать бы мне таким, как песня, Моим желаньям тесно в теле, Как в побережьях океану тесно. А волны все проходят мимо, Секунды вслед летят неумолимо, И ничего еще не сделал я. Огромен мир. На новые рожденья, На бездорожья и на восхожденья Благослови, о полдень бытия.

Париж, 1923

Могила неизвестного солдата

Пер. П. Антокольский

Ты крепко спишь солдат. И ромб огней                 танцует; Проигран в грохоте военных лотерей, Ты спишь на площади. И кажется, к                 лицу ей Венки, и черный креп, и свечи матерей. Ты крепко спишь, никто, обрубок бранной                 славы, Спишь, безыменный труп с полей                 Шарлеруа, И снится площадям: безрукий и                 безглавый, Ты вылезешь на свет, чтобы сказать:                 «Пора!» Судьба запряжена в неведомые бури, Несутся города за нею в дождь и мрак, Исполосованы ее бичом, в сумбуре Соборов и витрин, асфальтов и клоак. Встань, безыменный! В путь! Мильоны                 безработных Колоннами прошли и сдвоили ряды, Команда — по гробам! В карьер!             И вскачь! И вот в них Труба врезается, как дикий вой нужды. Пусть башни выбегут с пожарами во ртах. С гербами городов на рухнувших оплечьях. Гни их, огонь, качай, — и, пепел обрыдав, Взвиваясь лентами, развалины калечь их! То «Марсельеза»! Встань! В пустоты                 костных впадин, В истлевшие глаза, чтобы не мог                 ты спать, Весь разноцветный мир, тревожен и                 наряден, Заплещется опять, заплещется опять. Ты крепко спишь, солдат, обрубок                 бранной славы, Спишь безыменный труп с полей                 Шарлеруа. И снится площадям: безрукий и                 безглавый, Ты вылезешь на свет, чтобы сказать: «Пора!»

Париж, 1924

Лондон

Пер. А. Големба

Как перья филина — туманов пелена. Голодная толпа притихла, не горланит. Над Темзой трезвенной с рассвета до темна Свершает омовение парламент. Полк инвалидов. Вопль предсмертной                 наготы. Протезы и кресты. Увечные в коляске. Им хочется взорвать надменные мосты, Мосты, провисшие, как ордена Подвязки. Асфальтовая мгла под вольтовой дугой, И женских прелестей товар недорогой. Карминные уста. Белила и румяна. Ты, Лондон, поднял их, как свой                 имперский флаг, Ты дал им, изо всех земных и прочих благ, Хлеб слова божьего и воду океана.

Лондон, 1924

Рим

Пер. Д. Бродский

С кем фехтуют рапиры твоих                 серебристых фонтанов, И чего домогается мертвая слава твоя? О, веков перегар! Тошнотворные                 дымы струя, Купола литургии тускнеют и меркнут,                 увянув… Не видать голубей на суровых твоих                 базиликах, В колокольни вселились ушастые                 нетопыри… Рим, еще ты горишь! То не солнце ль                 ущербной зари Истлевает, скудея, как память                 столетий великих? Тщетно день зажигает тиары соборов                 святых, Вечер тушит их пламя… И тени в худых                 балахонах На безрадостный звон ковыляют с                 кладбищ отдаленных. О, надгробье торжественное из лучей                 золотых! Купола, колокольни во власти ветров                 исступленных… С кем же, с кем же фехтуют рапиры                 фонтанов твоих?