КРАСАВИЦА Оставь мою ты красоту, Не повторяй стократ: «Богиню видно за версту». Мне эти речи — яд. Не повторяй, но молви так: «Будь счастье иль беда, Будь свет иль беспросветный мрак Я друг ей навсегда». Мне зеркало страшней всего. Моя краса не я. Никто за нею моего Не видел бытия. Так думай обо мне, мой друг, О той, что есть, о той, Что будет в час последних мук И дальше, за чертой. Перевод Т. Гутиной ОРГАНИСТКА{50}(A. D. 185-) Вспоминаю все вновь, все как есть — за органом в последний раз, Между тем как закатное солнце, струистое словно атлас, Проникает на хоры, скользит, бросив тени от певчих, и вот Ближе, ближе, еще, потянулось — и луч на плечо мне кладет. Помню, как волновались, шептались на первых порах: «Кто она За органом? Совсем молодая — а тоже, выходит, сильна!» «Из Пула пришла без гроша, — им пресвитер тогда пояснял. По правде сказать: чтобы жить, этот заработок будет мал». (Да, заработок был и впрямь… Но я не роптала. Орган Мне дороже их денег, моей красоты и любви прихожан.) Так он говорил поначалу, впоследствии тон изменился: «Довольно возимся с ней, уж прославилась — дальше нельзя». Тут кашлял с намеком. Его собеседник тогда отступал Чуть в сторону, шею тянул, чтоб за ширмой меня разглядеть. «Хорошенькая, — бормотал, — но на вид уж чувственна слишком. Глаза хороши у нее. Веки только, смотрю, тяжелы. Губы ярки, да тоже не в меру. Грудь для лет ее слишком полна». (Допустим, вы правы, мой сэр, но скажите, моя ль в том вина?) Я продолжала играть под этот аккомпанемент. Слезы текли и мешали, но я продолжала играть. В общем не так уж и трудно — примерно как петь за органом… У меня неплохое контральто. Сегодня я тоже пою. А псалмы это чудо. Исполнишь — и как побывала в раю. В тот день до пресвитера вновь долетели какие-то слухи, Немало его озадачив, он ведь был добродетель сама. (Он торгует в аптеке на Хай-стрит и вот на неделе зашел К собрату — тот рядом работает, по переплетному делу.) «Скверно, — сказал он тогда. — Речь идет о достоинстве храма. Если и впрямь такова — что поделать, придется уволить». «Органиста такого, однако, не достать нам и за три цены!» Это решило вопрос (пусть на время). Орган ликовал. Напрягался регистрами всеми, отсрочивая финал. В приходе чем дальше, тем больше косились, шептались мне вслед. И вскоре вопрос был решен, я пока что не знала о том. Но пришел день — и мне объявили. И это был страшный удар. Я опомнилась (бледной такой не видали меня никогда): «Оставить? О нет, не могу. Разрешите мне даром играть». Потому что в тот миг я совсем обезумела. Разве могла я Бросить это богатство — орган, для него ведь я только жила. Они помолчали. И так я осталась при церкви опять. С моими псалмами — за них можно тело и душу отдать. Но покой был, конечно, недолог: до пастора слухи дошли, Дескать, кто-то из паствы видал меня в Пуле вдвоем с капитаном. (Да! Теперь мне и впрямь оставалось лишь это, чтоб как-то прожить.) Но, знает бог (если знает), я любила «Святого Стефана», «Сотый» и «Гору Сион», «Субботу», «Аравию», «Итон» Больше греховных объятий тех смертных, что были со мной!.. Вскоре новая весть: досветла не одна возвращалась домой. Старейшины подняли шум, но все было ясно и так, Без слов. На последнюю просьбу я все же решилась в слезах. Кто бы там ни владел моим телом, еще оставалась душа. А душа умирает достойно. Решилась и вот говорю: «Прощенья не жду, джентльмены, но позвольте еще раз играть. Вам убытка не будет, а мне… Для меня это целая жизнь». Я знала: они согласятся (играю ведь даром, так что ж!), Дрожала же, как в лихорадке, и все пред глазами плыло. И впрямь — после паузы мрачно кивнули: «Пожалуй, что можно. Один только раз — уяснила?» Поклоном ответила «да». «Взгляд твой где-то блуждает теперь», — кто-то молвил из них под конец. В ответ улыбнулась едва: «Далеко. Далеко, мой отец». Вечер воскресного дня — и последнего дня моей службы. Восклицанья повсюду: «Она одержима!», «Какая игра!», «Я и думать не мог, что на это способен наш старый орган!» Солнце заходит, и тени густеют. Огни зажжены. Начинают последнее пение: «Таллис» — Вечерний Гимн. (Как диссентеры Кена поют! Они здесь свободнее духом, Чем в этих новых церквах, где мне удалось побывать.) Я пою под орган. Чей-то возглас: «Контральто красивее нет!» «Здесь — пожалуй, — я мыслю. — И все ж не особенный будет урон». Завершаем. Пою вместе с хором: «Смерть возьмет меня тихо, как сон». И вот отпустила педали. В глазах еще слезы стоят От этих гармоний блаженных. (Так, значит, блуждает мой взгляд?) Достаю из корсажа (грудь и вправду полна, но не столь) Флакон голубой и рифленый — должно быть, подумают: соль. И прежде чем кто-то успел бы проникнуть в безумный мой план, Весь залпом его выпиваю. Глаза уже застит туман. Собираю тетради, склонилась как будто в молитве — точь-вточь. Пока подойдут они, быстрая смерть унесет меня прочь. «Никто и помыслить не мог, что покончит с собою вот так, Старейшины скажут, снося меня вниз в подступающий мрак. Но свидетели точно не лгали: и лавочник был, и моряк». Словно что-нибудь я отрицала. О нет, видит бог, я грешна. И грехи есть грехи. Но любовь была музыка, только она. А последний псалом удался. Что еще? Как-нибудь похоронят. Из Пула, конечно, никто не придет и слезы не уронит. Перевод Т. Гутиной вернуться