— Не соглашайтесь, дон Тадео, — сказал генерал Фуэнтес, старый солдат в войне за независимость, который терпеть не мог индейцев, — эти демоны наверно придумали какую-нибудь хитрость.

— Я не разделяю вашего мнения, генерал, — отвечал диктатор, — как вождь, я должен стараться насколько возможно, не допустить пролития крови; это мой долг и я его не нарушу; впрочем, так как человеколюбие не исключает осторожности, я не мешаю вам принять меры, которые вам покажутся необходимыми, чтобы обеспечить нашу безопасность.

— Если бы вы и захотели нам помешать, мы все-таки приняли бы предосторожности, даже против вашей воли, — сказал дон Грегорио угрюмым тоном.

И он вышел, пожимая плечами.

Место, выбранное для совещания, была небольшая возвышенность, как раз между двумя лагерями. Чилийские и ароканские знамена были воткнуты в двадцати шагах одно от другого; с одной стороны этих знамен встали сорок окасских копьеносцев, а с другой такое же число чилийских солдат, вооруженных ружьями.

Когда были приняты различные предосторожности, дон Тадео с двумя адъютантами подошел к Антинапоэлю, который шел к нему навстречу с двумя ульменами.

Дойдя до знамен, оба вождя приказали офицерам остановиться и сошлись на некотором расстоянии от своих солдат. Оба они рассматривали друг друга с минуту, не говоря ни слова. Антинагюэль первый прервал молчание:

— Окасы знают и уважают моего отца, — сказал он, вежливо кланяясь, — им известно, что он добр и любит своих индейских детей; между ним и его сыновьями поднялась туча; неужели невозможно разогнать ее, неужели непременно нужно, чтобы кровь двух великих народов потекла как вода из-за одного недоразумения? Пусть отвечает мой отец.

— Вождь, — сказал дон Тадео, — белые всегда покровительствовали индейцам; часто они давали им оружие для защиты, хлеб для пищи и теплую одежду для зимы, когда снег, падающий с неба хлопьями, мешает солнцу нагревать землю; но ароканы неблагодарны; когда пройдет несчастье, они забывают оказанную услугу: зачем теперь они подняли оружие против белых? Разве белые их оскорбили, отняли от них скот и вытоптали их поля? Нет! Ароканы обманщики. Месяц тому назад в окрестностях Вальдивии токи, с которым я говорю теперь, торжественно возобновил мирный договор, который в тот же день нарушил изменой. Пусть вождь отвечает; я готов выслушать что он мне скажет в свою защиту.

— Вождь не будет защищаться, — почтительно сказал Антинагюэль, — он сознает все свои вины, он готов принять условия, какие его бледнолицему отцу угодно будет предложить ему, если только эти условия не помрачат его чести.

— Скажите мне сначала, какие условия вы предлагаете мне, вождь, я посмотрю — справедливы ли они, и должен ли я принять их, или моя обязанность принудит меня предложить вам другие.

Антинагюэль колебался.

— Отец мой, — сказал он вкрадчивым голосом, — знает, что его индейские сыновья несведущи и легковерны; к ним явился великий вождь белых и предложил им огромные области, большой грабеж и белых женщин в жены, если ароканы согласятся защищать его интересы и возвратить ему власть, которую он потерял. Индейцы — дети; они поддались прельщениям этого человека, который их обманывал, и восстали, чтобы поддерживать неправое дело.

— Что же далее? — спросил дон Тадео.

— Индейцы, — продолжал Антинагюэль, — готовы, если отец мой желает, выдать ему этого человека, который употребил во зло их легковерие и увлек их на край пропасти; пусть говорит отец мой.

Дон Тадео с трудом удержался от движения отвращения при этом гнусном предложении.

— Вождь, — отвечал он с дурно обуздываемым негодованием, — разве такие предложения должны вы делать мне? Как! Вы хотите загладить вашу измену еще другой, более ужасной? Этот человек злодей, заслуживающий смерти, и если он попадется в наши руки, его немедленно расстреляют, но этот человек искал убежища под вашей кровлей, а права гостеприимства священны даже у окасов; выдать вашего гостя, человека, который спал в вашем доме, — как бы ни был он виновен — значит сделать низость, которую ваш народ не загладит ничем. Ароканы народ благородный, незнающий измены: никто из ваших соотечественников не мог внушить вам подобной гнусности; вы, вождь, вы один задумали это.

Антинагюэль нахмурил брови и бросил свирепый взгляд на дона Тадео, который гордо и спокойно стоял перед ним, но тотчас же, возвратив индейское бесстрастие, сказал сладкоречивым тоном:

— Я виноват, пусть отец мой простит мне; я жду условий, которые он заблагорассудит предложить мне.

— Вот эти условия: ароканская армия положит оружие; две женщины, находящиеся в вашем лагере, будут мне выданы сегодня же, а в залог прочного мира великий токи и двенадцать главных апо-ульменов, выбранных в четырех уталь-мапусах, останутся аманатами в Сантьяго до тех пор, пока я сочту нужным отпустить их.

Презрительная улыбка сжала тонкие губы Антинагюэля.

— Отец мой не хочет предложить нам менее жестоких условий? — спросил он.

— Нет, — с твердостью отвечал дон Тадео, — это единственное условие, которое вы получите от меня.

Токи выпрямился.

— Нас десять тысяч человек, решившихся умереть; отец мой не должен доводить нас до отчаяния, — сказал он мрачным голосом.

— Завтра эта армия падет под ударами моих солдат, как колос под серпом жнеца; она рассеется как сухие листья, уносимые осенним ветром.

— Послушай же, ты, предлагающий мне такие высокомерные условия, — вскричал Антинагюэль, засунув правую руку за пазуху, — знаешь ли ты кто я, который дозволил себе на миг унизиться перед тобой и которого ты в твоей безумной гордости затоптал ногами, как ползающую собаку?

— Какое мне дело! Я удаляюсь; я не должен вас слушать.

— Слушай же… я правнук токи Кадегуаля, нас разделяет наследственная ненависть; я поклялся, что убью тебя, собака, кролик, вор!

И с движением быстрее мысли, Антинагюэль вынул спрятанную руку и поразил дона Тадео ударом кинжала прямо в грудь.

Но рука убийцы была сжата железными мускулами Короля Мрака, и оружие разбилось как стекло о кирасу, которую дон Тадео, боясь измены, надел под свою одежду. Рука токи опустилась без сил. Солдаты, бывшие свидетелями погибели, которой подвергался диктатор, поспешно подбежали. Дон Тадео остановил их знаком.

— Не стреляйте, — сказал он, — этот негодяй довольно наказан тем, что его гнусное намерение не удалось и что он наконец снял с себя личину передо мною. Ступай, убийца, — прибавил он с презрением, — воротись скрыть твой стыд среди твоих воинов, твои предки ненавидели моих предков, но это были храбрые солдаты, а ты их выродившийся сын. Я не удостаиваю тебя моей боязнью; ты слишком низок в моих глазах; оставляя тебе бесславную жизнь, я мщу сильнее, нежели мстил бы тогда, когда удостоил бы наказать тебя за твое вероломство. Удались, гадкая собака!

Не говоря ни слова более, дон Тадео повернулся к токи спиной и воротился со своей свитой в лагерь.

— О! — вскричал Антинагюэль, с бешенством топая ногами. — Не все еще кончено; завтра придет моя очередь!

И он воротился в свой лагерь в сильном гневе.

— Ну! Чего вы добились? — спросил у него дон Панчо.

Антинагюэль бросил на него иронический взгляд.

— Чего я добился? — отвечал он глухим голосом, показывая Бустаменте свою обессилевшую руку. — Этот человек расстроил мои планы; кинжал мой сломался о его грудь, он раздавил мне руку как ребенку… вот чего я добился!

— Завтра мы будем сражаться, — сказал генерал, — почем знать! Не все еще потеряно… может быть, час мщения готов пробить для вас и для меня.

— Да! — вскричал Антинагюэль запальчиво. — Хотя бы мне пришлось пожертвовать завтра всеми воинами, этот человек будет в моей власти.

Не желая объясняться более, токи заперся в своей палатке с теми из вождей, на которых он более мог положиться.

Со своей стороны, дон Тадео также вошел в свою палатку.

— Я вам говорил, — вскричал генерал Фуэнтес, — что вам надо опасаться измены.