Между тем недалеко оттуда, где, улыбаясь, спала донна Мерседес, раздался шум шагов, сначала чуть заметный, но затем все более и более отчетливый; раздвинулась листва, и сквозь нее показалось толстое лицо и толстейшее тело дона Жозуе Малягрида.

Почтенный управляющий был в широких панталонах из белого холста, в камзоле из той же материи, в соломенной шляпе с широкими полями; лицо его было красное как игония; он сильно потел и дышал как бык.

— Уф! — сказал он, останавливаясь для того, чтобы перевести дыхание, в нескольких шагах от койки донны Мерседес. — Она спит, прелестная сеньора.

И со злобной улыбкой добавил:

— Как жалко будить ее!

Потом, обтерев тонким батистовым платком пот, который лился по его лицу, он продолжал сердито:

— Черт возьми это животное, которое осмелилось назначить мне в подобное время свидание вместо того, чтобы дозволить мне спокойно наслаждаться сиестой, как это делает в настоящее время всякий честный человек; я прекрасно знаю, что таким образом мы не рискуем, чтобы нас обеспокоили, потому что все спят теперь, даже и сторожевые собаки; но, несмотря на это — это неприятно. Идем! — сказал он, вздохнувши с сожалением.

И он вышел из беседки, бросив на молодую женщину последний взгляд ненависти и зависти.

Он шел некоторое время осторожно, с трудом пробираясь между деревьями и кустарниками, которые делались все гуще и гуще по мере того, как он подвигался в чаше.

Наконец, дойдя до места настолько отдаленного от дома, что его невозможно было увидеть, он с величайшим вниманием осмотрел все вокруг, но успокоившись тишиной и полнейшим уединением, в котором он очутился, он снял свою шляпу, обтер своим платком лицо; подышав немного, он два или три раза глухо произнес: «Гм», потом наклонился и удивительно непохоже крикнул пронзительным и диким голосом водяного кобчика. Подобный же крик отвечал ему тотчас. Легкий шум раздался среди листьев, и ветви кустарника тихонько раздвинулись; сначала показалась голова, потом плечи и наконец все тело индейца, который одним прыжком очутился около толстого управляющего.

— Эх! Мой друг, — сказал Малягрида, — вы скоро ответили на сигнал.

— С самого утра я лежал в высоких травах, — лаконически ответил дикарь, в котором легко можно было узнать техюэля по орлиному перу, которое он носил на своей военной туфе.

— Я не мог прийти раньше, — возразил мажордом, — никто не спал в доме, я ожидал, пока они не заснут.

— Оах! Мой брат благоразумен.

— Благоразумие есть мать безопасности, как говорят; но прежде всего, скажите мне, почему Овициата не явился сам на указанное им место?

— Овициата вождь, его избрали в великие токи техюэлей, с тех пор как отец его Ононтхио отправился на охоту в луга блаженных Эскеннане (индейский рай) с Мишабу (Богом) и праведными воинами.

— Я догадываюсь о том, что вы хотите сказать, но…

— Я брат его! Шунка-Эти (Скачущий Олень), — сказал индеец с гордостью, бесцеремонно перебивая Малягрида, — и чего не может сделать вождь, то сделаю я вместо него.

— Ну, это касается его; итак, чего он желает от меня?

— Овициата спрашивает, почему его белый друг не исполняет своего обещания?

— Карамба! — воскликнул Малягрида. — Потому что мой друг краснокожий не исполняет своего обещания.

— Что обещал мой брат токи великий вождь, чего он не отдал тебе?

— Мешок золотого песка, пардье! Он это знает!

— Вот он!

И индеец, отвязав довольно тяжелый мешок от пояса, бросил его под ноги управляющего. Тот с жадностью схватил его и не мог удержать восклицания радости.

— Наконец-то! — сказал он.

Но индеец, быстро положив руку на мешок, остановил Малягриду в то время, когда тот хотел опустить его в широкий свой карман; мажордом взглянул на техюэль-ского воина с удивлением.

— Получая, отдают, — сказал Шунка-Эти с иронической улыбкой.

— Это правда, — ответил испанец.

И вынув ключ из своего кармана, он передал его индейцу.

— Оах, — воскликнул тот, — мой брат будет доволен!

В это время смешанные голоса, между которыми слышалось несколько раз повторенное имя Малягриды, раздались у дома и перебили разговор двух злодеев.

Индеец пополз, как змея, и исчез в чаще в то время, как мажордом, встав, направился большими шагами.

Едва оба эти типа, разговор которых мы передали читателю, исчезли, как вдруг между листьями кустарника соседнего от того, в котором они назначили друг другу свидание, показалось лицо Перикко.

— Ох, ох! — сказал он, выпрямляясь и потираясь на разные манеры для восстановления циркуляции крови в утомленных его членах от долгой неподвижности. — Я не в накладе! Эх! Мне пришла прекрасная мысль подстеречь нашего почтенного мажордома; но какие дела могут быть у него с индейцами? Гм! Все это не ясно!.. Ба! Надо потерпеть; но посмотрим, что это за суматоха в доме.

И сказав это, он направился к дому, откуда доносились крики.

Эта суматоха, как назвал ее Перикко, была произведена вследствие непредвиденного прибытия генерала дона Дьего де Л ара, который, как только сошел с лошади, бросился в сад на поиски своей жены, а за ним следовали его слуги.

— Сеньора отдыхает в беседке из попалов, — ответил управляющий. — Если ваше превосходительство позволите, я доложу ей о вашем приезде; она будет очень рада!

Но молодой человек не слышал его, он был уже далеко. Когда он вошел в беседку, жена бросилась в его объятия.

— Мерседес!

— Дьего!

Эти два имени были произнесены разом мужем и женой, и они слились в продолжительном и горячем поцелуе; потом молодой человек, обняв за талию Мерседес, которая нежно склонила голову на его плечо, лаская его взором, с кротостью увел ее в беседку, где они наговорили друг другу множество приятных и нежных слов, которые на всех языках резюмируются и переводятся так: «Я люблю тебя!»

После этого продолжительного излияния чувств, которые уже год были женаты и обожали друг друга также как и в первый день, дон Дьего возвратился в свои покои для того, чтобы переодеться и отдохнуть.

— Ну! Мой добрый Перикко, — сказал молодой человек, входя в спальню, — я очень рад, что вижу тебя.

И он от души пожал руку старого слуги, который со свойственной ему флегмой и ворча, приготовлял необходимые для туалета своего господина принадлежности.

— Право, и я также рад! — ответил Перикко.

— Это правда! — продолжал дон Дьего, бросаясь в кресло. — Мне весьма приятно видеть вас всех, с которыми я так долго не виделся; я привык к вашим добрым лицам, я скучал по вас. Даже и по управляющему, который надоедал мне!

— Неужели вы так дорожите им… вашим управляющим, генерал?

— Что? — спросил тот, оборачиваясь с живостью.

— Я спрашиваю у вас, сильно ли вы дорожите вашим управляющим?

— Я прекрасно слышал твой вопрос, но зачем ты мне задаешь его?

— Ну! Конечно для того, чтобы узнать это.

— По какой же причине я стал бы дорожить им более чем другим?

— В таком случае, слава Богу, потому что вы не затруднитесь прогнать его, не правда ли?

— Ты хочешь, чтобы я прогнал Малягрида?

— Выслушайте меня, ваше превосходительство; мне не хотелось бы, чтобы прогнали его.

— В таком случае, чего же тебе хочется?

— Мне ничего; но только я советую вам прогнать его самим, вот и все.

— Ты сошел с ума, Перикко; это человек, который прослужил семейству моей жены около двадцати лет.

— Это правда; но это несчастье.

— Ты понимаешь, что я не могу прогнать без всякого основания этого честного человека, только потому, что он не нравится тебе.

— Но, — сказал Перикко, захохотав, — это уже основание.

Потом он продолжал серьезно:

— Слушайте ваше превосходительство, поверьте мне, удалите этого человека как можно скорее.

— Но скажи же, за что?

— Я еще не знаю ничего определенного о нем; но только он подозрителен!.. Давно уже я наблюдаю за ним; но сегодня утром, за несколько минут до вашего приезда, я подслушал разговор между ним и индейцем. Я не мог расслышать их разговора, но имя Овициата было произнесено несколько раз.