— Ну, мой бедный мой Перикко, мужайся!.. Я не узнаю тебя!

— Гм! Дон Дьего, — возразил старый слуга, покачивая головой, — не мужества мне недостает, хотя поистине тут есть чего бояться; но…

— Но, объяснись, что печалит тебя?

— Право, я не вижу основания для того, чтобы не высказаться вам откровенно. С самого отъезда нашего из Санта Роза, я тщательно наблюдал за нашим проводником.

— Ну и что же?

— Ну, он вовсе не нравится мне; поверьте, полковник, не стоит доверять ему.

— Ты сошел с ума; этот человек походит на всех людей его народа, и я не вижу в нем ничего, за что бы можно заподозрить его.

— Может быть, сеньор, — сказал Перикко с видом сомнения, — но это все равно; поверьте мне, вы знаете, что меня нелегко испугать; я изучал лицо этого человека настолько, насколько это возможно сквозь слои белил, синьки и желтой краски, которые покрывали его, и по-моему это отъявленный мошенник.

— Ба! Ба! Я повторяю, что ты сошел с ума; к тому же он не знает, ни кто мы, ни зачем мы едем в льяно. Он предложил нам быть нашим проводником до селения племени Большого Зайца, потому что узнал о том, что мы отправляемся туда, и он пожелал получить обещанную сумму; вот и все; к тому же ты знаешь, что мы священны для него и если бы он действительно был обижен нами, чего еще не было, он успеет отомстить нам пока мы будем находиться под его охраной. Во всяком случае потерпи еще; через час мы будем на том месте, где находится кочевье племени и мы представимся Дикой Кошке; этот знаменитый вождь сумеет защитить нас, если бы, чего я не думаю, нам угрожала какая-нибудь опасность.

— Живой живое и гадает! — проворчал недовольным голосом Перикко.

Потом, вероятно для того, чтобы рассеять свое беспокойство, почтенный слуга начал громко насвистывать саямбукка.

Разговор, который мы только что передали, велся шепотом; но несмотря и на эту предосторожность, проводник несколько поворачивал с неудовольствием голову; но при странном свисте Перикко он с гневом воскликнул и, быстро поворотивши лошадь галопом, приблизился к слуге и без церемонии зажал ему рукой рот.

— Ох! Брат мой сошел с ума; не хочет ли он накликать на свои следы проклятых пуэльчесов?

— Долой лапы, красный человек! — крикнул Перикко, внезапно освободившись от руки, зажавшей его рот. — Ах! В ваших льяно нельзя даже и свистнуть, да будут они прокляты.

— Индейцы видят везде, даже в такой чаще, — сказал тот поучительно, указывая на лес.

— Гм! — проворчал Перикко. — Я слыхал пословицу, что даже и стены имеют уши, но не слыхал, чтобы деревья имели глаза!

— Седина в голову, а бес в ребро, — проворчал индеец, отправляясь обратно на свой пост впереди путешественников.

— Может быть, мой милый, — сказал старый слуга про себя, — будь покоен, я не спущу с тебя глаз!

— Ну, ну, Перикко, — шепнул молодой человек, — замолчи; тебе известно, что данное мне поручение требует величайшей осторожности, не ссорь меня с этим индейцем: это было бы дурное начало перед его соотечественниками, которых напротив я обязан всеми средствами расположить в нашу пользу.

На эти примирительные слова своего барина Перикко ответил только покачиванием головой и неодобрительным мычанием, и три путешественника продолжали безмолвно продвигаться вперед, все более и более углубляясь по извилистой тропинке, которая пролегала но берегу Рио-Вермейо.

Луна совершила уже четверть своего пути, и голубая чайка уже в третий раз жалобно прокричала, когда два испанца в сопровождении своего мрачного проводника вошли в широкую прогалину, расположенную на вершине этих бесчисленных горок, рассеянных по прерии, с которых путешественник, благодаря прозрачности воздуха, мог обозревать на много миль пространства льяно.

Торжественная тишина, по временам нарушаемая глухим ревом диких зверей, казалось, тяготела над этой дикой и первородной природой; по временам зеленые верхушки деревьев медленно наклонялись, как будто бы таинственное дуновение заставляло их; было что-то поразительное и ужасное в величественном виде, который представляла прерия ночью под этим небом, усеянным звездами, которые сияли как изумруды в этой высокой и страшной беспредельности, где слышен один только глас Божий!

Полковник дон Дьего де Л ара, молодой и энергичный энтузиаст, чувствовал, как по его телу пробегала дрожь; он испытывал невыразимое умиротворение, осматривая эту пустыню, неизведанная глубина которой скрывала от него столько необъяснимых тайн и открывала ему во всем его значении и всемогуществе величие Божие.

Невольно он погрузился в какой-то созерцательный экстаз, из которого его только с большим трудом мог извлечь хриплый и гортанный голос проводника.

— Оях!.. — сказал индеец, хватаясь за узду его лошади. — Мой бледнолицый брат спит или же ему явился вдруг Арескуи[12], что он ничего не видит и не слышит?

— Чего хочет мой брат? — ответил молодой человек, сделав над собою усилие и очнувшись. — Уши мои открыты!

— Мы на охотничьей территории техуэлей, сюда брат мой приказал привести себя.

— Онондюре воин, — ответил индеец с торжественной улыбкой, — все тропинки прерии ему известны.

— Но мы здесь одни, и брат мой краснокожий обязался представить меня великому техюэльскому предводителю апоульменов из племени Большого Зайца, именно того самого, которого молюхосы называют Овициата.

— Сказал ли я это? — ответил индеец, бросивши вокруг себя удивленный взгляд. — Кто может знать, где теперь находится великий техюэльский вождь? Мой брат ошибается, я не мог этого сказать ему!..

— С вашего позволения, господин полковник, — перебил его Перрико, — этот дикарь мне кажется плутом, будем осторожнее.

— С какой целью изменяет он нам? — ответил дон Дьего.

— Эх! Кто же может угадать мысли этих дикарей? — сказал старый слуга, покачивая головой.

— Как бы там ни было, мы оба отважны и хорошо вооружены; нам легко будет отделаться от этого индейца, если его намерения враждебны.

— Наконец-то, слава Богу, вы поверили мне.

В то время как оба испанца обменивались этими несколькими словами, туземец сошел с лошади, разнуздал свою лошадь и беспечно улегся на земле.

— Эх! — шепнул Перрико. — Этот человек притворяется слишком спокойным и вероятно для того, чтобы провести нас; поверьте, полковник, что с него не следует спускать глаз.

— Хорошо, — ответил дон Дьего, — но во всяком случае мне кажется, что мы поступим хорошо, если последуем его примеру и отдохнем несколько часов.

Сказавши это, он легко соскочил на землю; Перрико последовал его примеру.

Тотчас же они расседлали своих лошадей и разостлали свои чилийские седла на земле.

Онондюре смотрел, устремив на них свои рыжие глаза, которые сверкали во мраке как глаза дикого зверя.

— Так как мой брат не знает, где отыскать альпоульмена де техюаль, — сказал дон Дьего, — и так как в настоящее время ночь темна, то мы останемся здесь и быть может, когда солнце осветит прерию, мой брат будет счастливее и будет в состоянии отыскать следы, которых он не может видеть.

— Хорошо! — ответил индеец, — на рассвете мы пойдем по охотничьей тропе.

— Пусть будет так, — сказал испанец, — и да ниспошлет моему брату Святой Дух спокойный сон.

— Прекрасно, — прошептал индеец с иронической улыбкой, скользнувшей во второй раз по тонким губам, — все зависит от Бога.

И не говоря ничего более, краснокожий повернулся и закрыл глаза, с притворным или действительным намерением заснуть.

Посмотревши на него с негодованием, полковник, вероятно отчаявшись прочесть на невозмутимом лице дикаря зловещее намерение его, тихими шагами возвратился и подошел к тому месту, на котором Перикко разостлал бараньи кожи и ponchos, род одеял, предназначенных для постели, решившись в душе тщательно наблюдать за всеми движениями и малейшими жестами своего проводника; потому что необыкновенное поведение этого человека, его двусмысленные ответы в высшей степени пробудили его недоверие, а ему не хотелось, чтобы важные интересы, которые были ему поручены, не удались по его вине.

12

Бог.