— Сию же минуту, — отвечал граф, взяв письмо дрожащей рукой, — друг мой и я, мы имели намерение проститься с вами немедленно после завтрака.

— Да, — подхватил Валентин, который заметил, что его молочный брат, побежденный волнением, не мог продолжать, — мы хотели просить вас принять нашу признательность за дружбу, которую вы удостаивали показывать нам, и уверить вас, что воспоминание о вас всегда будет жить в глубине наших сердец.

— Прощайте же! — сказал с волнением дон Тадео. — Дай Бог, чтобы вы нашли в другом месте то счастье, которое ждало вас здесь!

Валентин поклонился, но ничего не отвечал; слезы душили его, он боялся, что не будет иметь силы исполнить свою последнюю жертву. Граф обернулся к донне Розарио:

— Прощайте, сеньорита! — прошептал он прерывающимся голосом. — Будьте счастливы!

Молодая девушка не отвечала. Он вдруг отвернулся и большими шагами пошел к двери.

Несмотря на всю свою решительность, молодые люди не могли не оглянуться, выходя из дверей, как бы желая приветствовать в последний раз тех, кто был им дорог и кого они оставляли навсегда.

Дон Тадео стоял неподвижно на том же месте. Донна Розарио, потупив взор, продолжала машинально играть ушами собаки. При виде этого жестокого равнодушия безумный гнев уязвил сердце графа.

— Цезарь! — закричал он.

Услышав голос своего господина, собака вырвалась из рук молодой девушки и одним скачком очутилась возле него.

— Цезарь! — слабо прошептала донна Розарио своим мелодическим голосом.

Собака обернулась к ней.

— Цезарь! — повторила она еще нежнее.

Тогда, несмотря на знаки и приказания своего господина, собака легла у ног молодой девушки. Граф, с разбитою душою, сделал последнее усилие и бросился к двери.

— Луи! — вскричала вдруг дона Розарио, поднимая к нему свое лицо, блестящее от слез, и глядя умоляющими глазами. — Луи, вы поклялись никогда не расставаться с Цезарем; зачем же теперь бросаете его?

Луи зашатался, как бы пораженный громом; выражение неизъяснимой радости осветило его лицо, он выронил из рук письмо и упал к ногам восхищенной девушки.

— Батюшка! — вскричала донна Розарио, бросившись к нему на шею. — Я знала, что он меня любит! Батюшка, благословите ваших детей!

И грустно и весело было Валентину при виде этой сцены. Он заключил в глубине души волновавшие его чувства и, взяв письмо, сказал с кроткою улыбкой:

— Я отвезу ответ дону Грегорио.

— О нет! — возразила молодая девушка, очаровательно надув губки и протягивая ему руку. — Вы нас не оставите, друг мой, разве вы не возлюбленный брат Луи? О! Мы не отпустим вас!.. Мы не можем быть счастливы без вас, мы вам обязаны нашим счастьем.

Валентин поцеловал руку, протянутую к нему молодой девушкой, украдкой отирая слезу, но ничего не отвечал.

Этот день прошел быстро и счастливо для всех. Когда наступил вечер, Валентин, входя в спальную, сказал с волнением:

— Прощай, брат! Слава Богу, ты теперь счастлив! Я исполнил свой долг!

Граф взглянул на него с беспокойством.

— Брат, — сказал он ему, — отчего ты так грустен и страдаешь?

— Я, — отвечал Валентин, стараясь улыбнуться, — я никогда не был так счастлив!

Поцеловав графа, удивлявшегося этой внезапной горести, странной в таком человеке, он удалился большими шагами, произнеся опять тихим голосом:

— Прощай!

Луи несколько минут следовал за ним глазами, между тем как сердце его сжималось.

— Что с ним? — прошептал он. — О! Завтра он должен объясниться!

Назавтра Валентин исчез. Бывший спаг вместе с двумя индейцами, которые не хотели его оставить, углубился в неизмеримые пустыни, разделяющие Чили от Буэнос-Айреса.

Несмотря на все поиски, Луи не мог узнать, что сделалось с его молочным братом.

Зачем Валентин бросил своего друга и убежал с фермы? Бедный солдат не имел духу быть свидетелем счастия того, для кого он пожертвовал всем!.. Он также любил донну Розарио!..

Молодые люди долго его ждали. Наконец через три месяца после отъезда Валентина, когда надежда на его возвращение совершенно исчезла, граф де Пребуа Крансэ женился на донне Розарио.

Счастье Луи было не полно. Ему всегда недоставало Валентина.

Может быть, когда-нибудь мы вновь встретимся с бедным солдатом посреди обширных пустынь, куда он отправился.

― ДИКАЯ КОШКА ―

Глава I

ГОЯНАКСКОЕ ЛЬЯНО

28 октября 1854 года, месяца, который индейцы называют на своем языке Бинихамоквизис, то есть месяцем перелетной дичи, около 6 часов вечера небольшая кавалькада ехала по песчаному берегу большой реки, называемой rio Vermejo[5], которая, прорезавши льяно во всю его длину, впадает в Maranhao[6].

Эта кавалькада состояла только из трех всадников.

Тот, который ехал впереди, посматривая внимательно во все стороны, был не кто другой, как индейский проводник, которого можно легко узнать по цвету кожи и по покрою одежды.

Это был высокий, еще молодой мужчина с выразительными чертами лица; глаза его, глубоко запавшие, хищно сверкали и выражали лукавство, хитрость и фальшь, которые не располагали к нему; но индеец, который наверное знал это свойство своего взгляда, старался умерить блеск и скрыть его выражение притворным добродушием и напускной глуповатостью.

Этот человек был вооружен для войны; на луке его седла, рядом с мешком с медикаментами, висело его лассо; с другой стороны увязаны были свернутая цыновка, мешок со съестною провизией и длинный карабин; его нож и топор были заткнуты за пояс, легкий щит из лозы, обтянутый кожей ориньяла, висел на левой руке его, а в правой руке своей он держал длинное копье, оканчивающееся острием из рыбьей кости, пропитанной соком упаса.

Грива его лошади и круг его щита были разукрашены множеством волос, оскальпированных с людских голов, отвратительными трофеями, которые он с гордостью демонстрировал и по которым можно было узнать, что он был одним из славнейших воинов своего племени.

Сидя небрежно на своей лошади и полузакрывши свои глаза, качая головою, он притворился дремлющим.

Остальные два всадника ехали за ним на некотором расстоянии.

Из них младший был в мундире штаб-офицера английской армии и казалось был начальником второго; в них легко можно было узнать испанских американцев.

И действительно первый был полковник дон Дьего де Лара, адъютант президента Чилийской республики, имевший очень важное поручение к Техуельским индейцам.

Ему было не более 26 лет, он был высок и строен; у него была аристократическая внешность, которая внушала доверие; блестящий лазоревый оттенок его больших гордых и отважных глаз при пепельном цвете его длинных вьющихся волос, которые в беспорядке ниспадали на плечи, придавал выразительность этому столь редкому в Америке типу блондина.

Он был одарен светлым умом, чрезвычайной нежностью чувств и добрым сердцем; он привлекал своей кротостью всех, с кем сводил его случай.

Что же касается старого слуги, который ехал за полковником, то ему было около 50 лет. Он был высок и худощав, у него было отважное лицо; проницательный взор и хитрая улыбка. Это был настоящий тип тех драчливых, задиристых кутил и бреттеров креолов, которые всегда готовы вынуть свою шпагу, ухаживать за хорошенькими женщинами или выпить, не заплативши в пульперии[7], но которые между тем имеют прекрасный характер.

Этого человека звали Перрико; он привязался к семье Лара и в особенности к полковнику, который родился на его глазах и был предан этой семье всей душой; наконец дон Дьего весьма уважал его, потому что он открыл под грубоватой внешностью своего слуги самые добрые качества.

Этот человек был чрезвычайно веселого характера; он всегда готов был смеяться в самых серьезных и самых отчаянных случаях; часто он ободрял своего барина или шуткой, или каким-нибудь коленцем («lazzi»).

5

Красная река.

6

Амазонская река.

7

Pulperia, лавочка, в которой продают все, кроме материй.