Шпенглер дофилософствовался до глобального вывода: Европа началась средневековьем и закончится средневековьем. Вывод правильный, только с небольшой поправкой: Европа закончилась средневековьем и начнется средневековьем (если вообще начнется). При Шпенглере «средневековье», понятно, заканчивалось.

Концовка интеллектуально блестящего XIX века, наряду с торжеством теории эволюции Дарвина, породила чудовищного идола, перед которым в конце XX-ого готовы упасть даже те, кто вроде бы казался сильным. Этот идол — приоритет экономических интересов над всеми остальными. Идол прожорлив, и сейчас в его меню уже целые государства, которые и сами с радостью готовятся стать съеденными. И если проституция напрямую связана с идолопоклонство, то поиск чуда в экономике — ничто иное как гипертрофированная стадия некрофилии, — что есть верный признак тотального старения и вырождения. Все как перед началом того "постантичного средневековья". Готовьтесь. Я, правда, не знаю, кто сядет в будущие замки, но то что рабов будет достаточно, — ни секунды не сомневаюсь. Дарвин создал прецедент. И его теория была тут же перенесена на экономический язык. Конечно, методологически она выглядела безупречно, но на два наиглавнейших вопроса ответа не давала, что нисколько не подрывало ее величия. Первое: невозможно реконструировать схему зарождения жизни на планете которая изначально была абсолютно стерильной. И второе: неясным остается переход от приматов к человеку, осуществленный, кстати, за беспрецедентно короткий срок. Дарвин объяснил все кроме самого главного. Он дал передаточную функцию, но не дал ни начального, ни конечного параметра. Биология, да и вообще диалектика, не терпит аксиом, но реальные экономисты, — люди всегда практичные. Для них нет неразрешимых проблем. Те кто таковыми мучается, быстро вылетают из большого бизнеса и, в лучшем случае, развлекаются мелкой торговлей барахлом. Поэтому и возникновение человека они также объяснили чисто экономически, заявив, что "человека создал труд". Все вполне ясно. Клерикалы говорят «бог», экономисты — «труд». Такое определение возникло вовремя, а потому ему был гарантирован успех, даже в мозгах претендующих на статус интеллектуальных. Появись оно лет на 200 раньше, и кроме смеха другой реакции не вызвало бы.

Да, а вы знаете кто впервые произнес столь забавную сентенцию? Фридрих Энгельс, — человек который ни одного дня не работал. А взял он ее у уже упомянутого Анри де Сен-Симона — французского графа, заявившего в 1802 году: "Все люди будут работать; они будут смотреть на себя как на работников, прикрепленных к мастерской, работы которой имеют целью приблизить человеческий ум к моему божественному проведению" [А. Сен-Симон "Письма женевского обитателя к современникам". Избр. соч. М.1948].Во как! Интересно, как смотрел на себя сам Сен-Симон, который считал физически труд настолько низким, что предпочел жить на подачки своего бывшего слуги? Человек, ни разу в жизни не державший ничего тяжелее чернильницы, заявляет такое! Как все-таки было оторвано мышление интеллектуала от реальной обстановки! Ведь низшие слои, если о чем и мечтали (да и сейчас мечтают), то только о том, чтобы не работать! Множество сказок всех без исключения европейских народов, повествуют о том, как бедный юноша работающий от зари до зари, добивается руки принцессы, или же наоборот, девушка из простой семьи, а то и вовсе сирота не отходящая от прядильной машины, выходит замуж за чудесного принца. В обоих случаях работать больше не надо. Да что сказки! Женские романы, издающиеся и продающиеся миллионами экземпляров, всегда рисуют картинки проникновения в веселую и беззаботную жизнь, и именно на это, а не на гипотетическую «любовь», в которой авторы подобных новелл как правило мало что смыслят, и покупаются наивные женские души. Когда же они начинают пытаться организовать себе нечто подобное в реале, то наталкиваются не на сказочного принца, а на имеющего явные очертания мужа и дело не всегда кончается happy end'ом, как говорится, "за радость испокон веков страданьем платит мир". Итак, здесь массы куда лучше знали что к чему.[8]

Если мы и допустим что труд способствовал превращению приматов в человека разумного и тем более в белого, то высший тип сейчас бесспорно должны представлять люди занимающиеся каждодневным физическим трудом: шахтеры, грузчики, копатели, толкатели, каменщики и т. п. Однако смехотворность такого предположения более чем очевидна, достаточно иметь зрение и обоняние. Анализируя биографии и род занятий всех без исключения античных интеллектуалов и просто известных людей, мы приходим к абсолютному выводу: никто из них нигде и никогда не работал. Не следует, однако, путать «неработу» с отсутствием физических нагрузок. Нет, они занимались спортом, а многие еще и воевали, но заниматься физическим трудом имея цель обеспечить себе хоть минимальный уровень существования им не приходилось. С победой христианства, выставившего казалось бы все что только возможно с ног на голову, решительно ничего не изменилось. Светочи Возрождения — Данте, Петрарка, Боккаччо, Боттичелли, Рафаэль, Леонардо, Тициан, Рубенс, Эразм, Галилей, Гус и еще многие-многие другие, не занимались наемным физическим трудом. Правда, они и не обладали идеальными соматическими характеристиками, так как сам их образ жизни, и полное презрение к телесной оболочке, как к простому "вместилищу души", не давал возможности достичь совершенства по всем параметрам. Исключением выглядит только Леонардо. Христианская мораль, разделявшая понятия «тело» и «дух», никак не предполагала, да и не способна была постичь, что чистое не может «вмещаться» в грязном, ибо в принципе не была способна осознать что есть чистота. По мере кризиса христианства эта тенденция усиливалась. Лейбниц, Кант, Руссо, Юм, Шлегель, Вольтер, Гегель, Фихте, Гете, Конт, Шопенгауэр, Ницше, — все имели вид в высшей степени непрезентабельный. В них не было ничего кроме интеллекта, — большие головы на слабых телах и коротких ногах, — что, впрочем, для XVIII–XIX века было неплохо, ибо подавляющее большинство т. н. «элиты» к тому времени не имело ни интеллекта, ни силы, ни красоты. Именно такое большинство и стало фундаментом на котором выросли бредовые идеи равенства, братства и коммунизма. Опять прошел стандартный вариант: сначала была утрачена сила, затем красота, а в конце, уже в веке двадцатом, — интеллект.

Мы вычеркиваем из истории энгельсовский бред о "труде и человеке". Если все будет нормально, то он займет свое достойное первое место в "Энциклопедии Глупости". Почему Энгельс пришел к столь необычному выводу объяснить чрезвычайно просто. Глубоко презиравший физический труд, ненавидевший всех, он самым неприличным образом эксплуатировал наемных рабочих, рассматривая их как простые говорящие орудия труда. Именно они и создали его богатство, значительная часть которого (6 миллионов фунтов) пошла на содержание и обеспечение достойного существования личного бойфренда — Карла Маркса, у которого Энгельс сделался совершеннейшим зомби. Поэтому произнося "труд создал человека", Энгельс под словом «человек» понимал исключительно себя, ибо ни в ком другом человека не видел. В переводе на понятный язык, энгельсовская формула звучит: "чужой труд создал богатого человека, т. е. меня, Энгельса". Куда более наглый Маркс, назвав пролетариат чудовищем, — он любил это слово, — заявил: "все люди живут трудом, но не все своим". Маркс был выдающимся живым воплощением такой доктрины. Все, абсолютно все марксисты, даже будучи несогласными с теми или иными идеями Маркса, данное правило соблюдали железно. Такова мораль коммуниста, именно она кредо любого из них, аверс и реверс всех коммунистических движений.

Мораль буржуя ничем не отличается, разве что пути несколько другие. Коммунист — всегда прирожденный раб, причем без исключений. Как и всякий раб он не имеет ничего против рабства как такового, более того, он безусловно считает рабство наиболее удобной и удачной формой зависимости человека. Коммунисту не нравится всего лишь одна незначительная вещица: ему не нравится что раб именно он. Ведь действительно, если в стране 200 миллионов рабов, то что изменится, если один из них вдруг станет у руля власти? Поэтому-то марксизм предельно игнорирует роль отдельной личности в истории. Но раб не в состоянии понять, что если страна управляется рабом, то рабами в ней становятся все. Без исключений. Последствия слишком очевидны: когда в том или ином государстве устанавливался коммунистический режим, порядки в ней предельно ужесточались по отношению к тем, что были до него, ведь раб считает что другой раб работает тем лучше, чем сильнее его бьют. В буржуи попадали по-другому, что совершенно не исключает там наличие рабов. Под буржуем мы, конечно, понимаем тех кто непосредственно эксплуатирует труд наемных сотрудников. Высшие буржуи (или как сейчас принято говорить "олигархи") — это те, кто эксплуатирует целые государства, их экономики и людские ресурсы. Так вот, буржуй нерабского происхождения хоть и не видит в объектах своей эксплуатации особей имеющих хоть ничтожное достоинство (что правильно), он не видит в них и явных врагов. Буржуй из рабов, напротив, видит в них самых опасных врагов (что тоже правильно), ибо прекрасно знает чего хочет любой раб или чего он может захотеть, если в определенный момент создастся, как говаривал Ленин, "революционная ситуация".

8

Приведем еще одну забавную цитату из "Феноменологии духа".

"Упомянутое рабское повиновение образует, как сказано только начало свободы, ибо то, чему при этом покоряется природная единичность самосознания, не есть в-себе-и-для-себя-сущая, истинно всеобщая, разумная воля, но единичная, случайная воля другого субъекта. Таким образом, здесь выступает только один момент свободы — отрицательность себялюбивой единичности; наоборот, положительная сторона свободы приобретает действительность только тогда, когда, с одной стороны, рабское самосознание, освобождаясь как от единичности господина, так и от своей собственной единичности, постигает в-себе-и-для-себя-разумное в его независимой от особенности субъектов всеобщности и когда, с другой стороны, самосознание господина — благодаря общности потребностей раба и господина и заботе об их удовлетворении, а также благодаря тому, что господин созерцает предметное снятие непосредственной единичной воли, в лице раба, приводится к тому, чтобы признать это снятие как истинное также и отношении к самому себе и сообразно с этим и свою собственную себялюбивую волю подчинить закону в-себе-и-для-себя-сущей воли".