Русский историк, наиболее основательно занявшийся изучением этой эпохи, М. Кочубинский, не колеблясь, возлагает всю вину и всю тяжелую ответственность на Неплюева и Вешнякова, создавших войну, последствия которой предвидел Остерман «более русский по духу», на его взгляд, и бесспорно более предусмотрительный. Его соперник, немец Миних, по крайней мере не посрамил русского оружия и покрыл его славой на поле брани, плоды чего в недалеком будущем пожала Екатерина II. Таким образом два иноземных сподвижника Петра Великого во всех смыслах затмили его отечественных учеников.

Анне и ее министрам оставалось лишь поздравить себя с избавлением от новой опасности, какой грозила им эта злосчастная война. В августе 1735 г. Бестужеву, их представителю в Стокгольме, удалось несмотря на усилия французского посла Кастежа «заключить со Швецией оборонительный союз. Кастежа был отозван, но оставил довольно сильную партию, преимущественно в рядах молодежи», «опьяневшей от французского вина», – по выражению Хорна, представителя русской партии, – а также среди дам. Графиня Ливен, графиня де ла Гарди и баронесса Будденброк отличались страстностью своих французских симпатий, тогда как в противоположном лагере едва ли не одна графиня Бонд увлекала за собой своих поклонников. За столом сторонники Франции и сторонники России выражали симпатии тостами в виде загадок:

«Was wir lieben» означало войну с Россией, a «Ich denke mir’s», – означало мир и дружественные отношения с этой державой. Ссоры и дуэли не перемежались. Молодые люди подносили дамам шарфы, служившие в виде шляп, табакерки и подушечки для булавок такой же формы, олицетворявшие собою мужественную храбрость, после того, как графиня де ла Гарди объявила поборнику союз с Россией: «Вы и ваши друзья ночные колпаки»! В конце 1736 г. «партия шляп» заволновалась по поводу предложений Турции, обещавшей широкие субсидии и дававшей слово, что не прекратить войны, пока Швеция не получит обратно все свои владения. Графу Горну, щедро награжденному Бестужевым, удалось отвести грозу. Но в 1738 г. сейм открылся при обстоятельствах, неблагоприятных для России. Кандидата этой державы в президенты сейма, Пальмфельд получил всего сто сорок голов, и кандидат Франции, Тессен, прошел подавляющим большинством. В тайной комиссии из пятидесяти членов Бестужев мог рассчитывать лишь на преданность пяти, шести человек. Новый французский посланник, граф де Сен-Северин очевидно брал верх. В июне визирь и Бонневаль обратились с новыми предложениями союза, и Бестужев посоветовал Остерману перехватить майора Сен-Клера, уполномоченного комиссией, членом которой он состоял, доставить ответ – благоприятный по подозрению русского посла. Он уверял, что шведский король и его министры отнесутся благосклонно к такому смелому шагу.

В действительности Сен-Клер вез лишь дубликаты депеш, отправленных через Марсель и содержавших в себе только поздравления, однако с поручением шведским агентам уговорить Порту продолжать войну.

В октябре Сен-Северин предложил субсидию в триста тысяч экю ежегодно при единственном условии, что в течение десяти лет Швеция не заключит союза ни с какой другой державой без согласия Франции. В этом была уже почти победа для России и во французской партии, горевшей воинственным пылом, раздался ропот неудовольствия, а русская партия упрекала Англию в том, что та не отразила щедрости Версальского кабинета. В С.-Петербурге не удовольствовались таким полууспехом, и на Кантемира было возложено поручение убедить Францию отказаться от поощрения шведских интриг в Константинополе, сделав в этом смысле официальную декларацию. «Так вы хотите, чтобы Вильнёва заключили в Семибашенный замок!» возразил Флёри: «Мы не вмешиваемся в дела Швеции в Константинополе, но вам придется удовлетвориться в этом отношении нашими словами». «Кантемир не настаивал; но в Петербурге сделалось известным, что Франция посылает эскадру в Балтийское море, а Бестужев! – отмечал тревожное вооружение Швеции. Этими обстоятельствами была решена судьба несчастного Сен-Клера, возвращавшегося в то время из Константинополя через Польшу и Саксонию.

Причины, вызвавшие это известное преступление XVIII века, до сих пор остаются неясными. Предупрежденные Бестужевым шведские министры хорошо знали, что офицер будет арестован, но они не предвидели, что его ожидает смерть. Распространившаяся в Стокгольме в июле 1739 г. весть об убийстве, вызвала там всеобщее возмущение, и канцлер Гилленборг, хотя принадлежавший в данное время к партии мира и союза с Россией, нашел, что за дело взялись очень неловко. Убийцы, капитан Куттлер и майор Левицкий имели форменное поручение от Миниха, паспорт от резидента императора в Варшаве, Кюнера, и приказ об аресте, выданный из «Оберамта» Верхней и Нижней Силезии. Министр Август III в Дрездене Брюль и русский посланник в Париже Кейзерлинг имели по этому поводу переговоры, причем последний уверял первого, что императрица будет благодарна за содействие предприятию. Разумеется, все и каждый складывали с себя потом ответственность за происшествие. Остерман притворялся страшно изумленным и полным искреннего негодования, называя поступок бесчеловечным и требуя колесования убийц. Брюль прикинулся совершенно ничего не подозревавшим и уверял в полнейшей непричастности Кейзерлинга, «питавшего такое отвращение к подобным злодеяниям, что теперь заболел от огорчения». В действительности ни в переписке обоих дипломатов, ни в других однородных документах, по крайней мере, из числа известных нам, не встречается никаких указаний на предполагаемое убийство. Сен-Клера было решено только арестовать и отобрать у него бумаги, и так как, по-видимому, с его стороны не последовало никакого сопротивления, то убийство является непонятным. С другой стороны нельзя допустить, чтобы Куттлер и Левицкий действовали самостоятельно, тем более что по возвращении в Петербург, по крайней мере последний (нам неизвестна судьба первого) не только не был колесован, но преспокойно жил, получая хорошую пенсию.[281] В Петербурге и в Дрездене решили всю вину взвалить на Миниха; во всяком случае не надо забывать, что первоначальный план был русского происхождения, исходя от Бестужева.

Последнему приходилось раскаиваться об этом в Стокгольме. Офицеры гвардии угрожали ему кровавой отплатой. Он сжег свой архив с отчетностью о подкупах, окружил свой дом охраной, обратился к шведскому правительству с официальной декларацией в духе уверений, высказанных Остерманом, и все-таки вынужден был послать уведомление, что без решительной победы со стороны Миниха война неизбежна. Битва при Ставучанах и договоры Белградский и Константинопольский успокоили его тревогу. Партия войны обвинила Францию в измене, и русская дипломатия могла праздновать по праву новую победу, дешево купив неоцененный нейтралитет.

В Польше денежные затраты увенчались не меньшими успехами. При сравнительно небольших расходах, Кейзерлингу удалось образовать там могущественную партию, во главе которой стояли Понятовские и Чарторыйские. В то же время сто тысяч червонцев, одолженные Августу III, лучше саксонского оружия содействовали рассеянию конфедерации и в Дзикове. Примас, Теодор Потоцкий, заключенный в тюрьму, сопротивлялся вплоть до изъявления покорности своего кузена Иосифа Потоцкого, военного начальника партии Лещинского, затем, последовав его примеру, прибыл в Варшаву, чтобы представиться королю, и писал Анне, уверяя ее в своем «преклонении».[282] В январе 1736 г. один из Огинских доставил Августу предложение польских и ливонских магнатов, последовавших за Станиславом в Кенигсберг: они соглашались вернуться на «умиротворительный сейм» под условием уплаты сделанных ими долгов. Новому королю это обошлось в десять тысяч червонцев, и Станислав вслед за тем отказался от престола. В марте он вернулся в Лотарингию. В июне «умиротворительный сейм» под председательством сторонника Лещинского, Венцеслава Бравцеского окончился благополучно, при помощи раздачи вакантных должностей, благодаря чему гетманский жезл достался Иосифу Полоцкому, а Люблинское воеводство вождю конфедератов, Адаму Торло. И когда король отправился в Дрезден, его сопровождал длинный поезд польских вельмож, пожелавших принять участие в предстоящих там празднествах. Между прочим был улажен Курляндский вопрос постановлением сейма, уполномочившего Августа передать инвеституру после смерти Фердинанда кандидату по собственному выбору. Таким образом, проект аннексии был оставлен, и Кейзерлингу в достижении такого результата, пожалуй, более всех содействовал Озаровский вернувшийся из Франции. Герцог Фердинанд умер в следующем году, а дальнейшая судьба герцогства известна! Польша не нашла возможным высказаться при подобных обстоятельствах. Новый коронный гетман должен был бы высказаться по поводу пребывания русских войск в Польше, где Миних расположился, как дома, но кроме полученной должности у этого магната были другие сильнейшие причины, обуславливавшие его молчание: часы в семьсот червонцев и обещанные двадцать тысяч червонных, кроме незначительных щедрот еще для жены, урожденной Мнишек, и тещи. А он обладал миллионным состоянием. Современные поляки считали за честь получать вспомоществование, как Озаровский гордился доступом в министерские передние. Свобода, перешедшая в распущенность, приводит к такому моральному вырождению. Примас Потоцкий получал также пенсию в 3 166 червонцев и тем обязался противиться предположениям союза с Турцией и новой конфедерации, которую затевал один из его родственников, Антоний Потоцкий, воевода Бельцский, по соглашению с прусским резидентом в Варшаве, Гофманом. В 1739 г. по предложению его, Потоцкий отправился в Берлин, где Фридрих Вильгельм приготовил ему блестящую встречу и обещал прислать конфедератам пятьдесят тысяч ружей.

281

См. выдержки из записок Штейнбергера в «Zeitschrift des Vereins für Geschichte and Alterthum Schlesiens». «Русская Старина», 1878; Сборник Шерер. Anecdotes interessantes et secrètes de la Cour de Russie. 1797.

282

Шуйский. История Польши; Соловьев. История России.