— Ну, ты Прошка, даёшь! — хмыкнул Лёха, возившийся с заедающей молнией на летней куртке. — Это «Библия» что ли?

— Какая тебе «Библия»! — с удовольствием сказал Прошка и засмеялся. — Скажет тоже, «Библия»… Нет, это то, что открывает для себя душа после смерти — то, что делает человека ангелом. А этому самому ангелу на Земле тесно и скучно, как тесно и скучно было бы тебе, если тебя запереть в сортире, да ещё и свет выключить! Представляешь? Ты — и Вселенная… а на другом конце — ты и сортир… в потёмках.

— Тогда какого лешего, Бог выгнал их из рая? — спросил подошедший Марат из шестнадцатой квартиры. Он принёс с собой бутылку, которую тут же поручили Лёхе. — Ну, узнали, ну и что? Они же сами ангелами были!

— Нет, — ответил Прошка. — Они были людьми. А человеку это знание даётся только после смерти, — неважно, когда она пришла! Это — награда за жизнь человеческую. И нех…й раньше времени об этом знать. Ты же, Марат, не показываешь своей внучке, откуда берутся дети… так сказать, наглядно, на примере своей Веры Анатольевны…

Все заржали.

— В нашей квартирке, которая вся-то с куриную задницу, Лилька сама всё скоро увидит, — не обидевшись, хохотнул смешливый по жизни Марат. — Вначале дети под боком трахаться не давали, а теперь они — и плюс внучка!

— Хватит гыгыкать, — сказал Илья и выпил первым. Сашка сунул ему стаканчик с минералкой. Илья торопливо запил водку, утёр губы и продолжил. — Я говорю, какая разница? Ну, узнали они это раньше времени, и что?

— Слушай, Илья, ты, как дитё малое, ей-богу, — сказал Прошка, бережно принимая стаканчик. — Ты же не пригласишь сюда, в «чайхану» пятилетнего ребёнка выпить, закусить, потрепаться? Тебе же с ним скучно будет, да? Вот и Отцу нашему небесному, нужны только те, кто некий опыт приобрёл, а то Ему с ними и якшаться западло… типа, как академику со слесарем. Уровень разный, разговор не получается…

— Ты пей, давай! — нетерпеливо цыкнул Лёха. — Что зря водку греешь? Градуса не прибавится!

— Так что, Адам и Ева смертными были? — усмехнулся Илья. — Вроде, по Библии, они были безгрешны и даже трахаться не умели…

— Значит, переврали всё. Только и всего! Тут, вон, за несколько лет про Сталина-Троцкого понаписали целые горы, а ты хочешь о божественном… и чтобы через тысячелетия — вся правда, правда и ничего, кроме правды… — Прошка промял, наконец, твёрдую сигарету «Ява» и прикурил. — Я думаю, что эта история, типа назидание нам — не пытайтесь впереди паровоза бежать.

— А как же маленькие дети? Какой у них опыт, если, к примеру, во младенчестве умерли? — спросил Лёня-электрик.

— Это, Лёня, другой вопрос, — отмахнулся Прошка. — Погоди, и до этого дойдём! Тут вот где фишка: сотворил Бог людей, дал им лет сто косточки погреть на пляже и сказал, мол, выбор у вас есть — жизнь смертная, но с наградой; либо сидите здесь, в раю, и не рыпайтесь, пока не помрёте и в пар не превратитесь. Ну, Адам с бабой решили, что жить в раю всяко интереснее, чем это самое… «в поте лица своего хлеб ваш насущный»… и поклялись, что всё нормально. В грудь себя били, башкой о стену стучали — мол, наше решение твёрдое, не извольте беспокоиться!

— Во сегодня Прошка даёт проср…ться! — шепнул Марат Илье. — Чисто госдума, так и чешет, не спотыкаясь!

— А потом, как всегда, заело их любопытство… впрочем, нет, не любопытство… зависть!

— К кому? — удивился Лёха. — Это они что, Богу позавидовали?

— Нет! — торжественно сказал Прошка и поднял прокуренный жёлтый палец. Глаза его горели. — Ангелам они позавидовали. Тем самым, для которых Вселенная — дом. Вселенная, понимаешь? А не просто шесть соток с райскими пальмами. Позавидовали! Им подумалось: «А хрена ли? Ну, помыкаемся мы на земле голые и босые, зато потом будем подобны крылатым херувимам, по всему мирозданию со свистом рассекать!»

— По второй? — спросил Марат.

— Ага… Сашка, разливай по второй!

— И почему их выгнали? — упрямо сказал Илья. — Ну, захотели на собственной жопе всё испытать и стать выше, чем были, и что? Богу завидно стало?

— Нет, — ответила вдруг за спиной Ильи подошедшая неслышно Анна. — Он не выгонял. Это Сатана. Он выгнал людей и из-за этого бился со своими братьями. Потому он и не любит нас, что мы теперь, после смерти, ангельскую долю можем принять… вот и подставил людей, думая, что они от злобы и мерзости вымрут. Он ведь втихую всю гордыню и зависть свою в яблоки эти вложил… чтобы люди поубивали друг друга. Выгнал… и с той поры рай перестал быть раем… а люди стали теми, кто они есть. Мудрости в них нет, но и хорошего в них — немало.

— Ты прямо, как по Псалтырю чешешь, Аня! — с уважением сказал Марат и подвинулся. — Садись, посиди с нами!

— И ты, Мёрси, давай к нам, — поднялся Лёха. — Сашка, там ещё осталось для дам-с?

— Осталось немного, да! — ответил Сашка, ярко освещённый весёлыми солнечными лучами, простреливающими тополиную листву. — Ещё сходить надо…

— Мы не пьём, — кокетливо сказала Мёрси, плюхнувшись рядом с Ильёй и тщательно оправила коротенькую юбку. — Меня в УПИ зачислили! Вот, Саша, держи мороженое, раз ты не пьёшь!

— Ух, ты! Ну, теперь держись, Маринка! Поступить — это одно, а учиться — совсем другое! — сказал довольный Прошка, которому всегда нравилась Мёрси и которой он нет-нет, да и попрекал свою непутёвую внучатую племянницу. — Это дело надо обмыть!

Все посмотрели на Анну. Она заколебалась на секунду, обведя «чайхану» взглядом, а потом махнула рукой и сказала:

— Ладно… ради такого случая…

— Саша, не ходи никуда! — сказала Мёрси. — У нас с Анной коньяк есть.

Сашка ел мороженое и сиял. Анна достала из пакета большую коробку конфет. Мёрси рассказывала, как волновалась на ЕГЭ…

Илья сказал, что отлучится на минутку. Мёрси помогла ему подняться, чмокнула в щёку и попросила обернуться поскорей, мол, очень уж интересная у вас здесь, в «чайхане» компания собралась!

— Хоть вы и старые все! — хихикнула она. — Ну, ладно, не обижайся! Опытные! Старые, но опытные… а некоторые — даже очень привлекательные. Иди, а то, если ты сделаешь лужу, то рискуешь быть неправильно понятым…

Илья проснулся. Мёрси тихо посапывала рядом, прижавшись к его спине.

Сон.

Илье хотелось завыть. Сон, только сон.

Сон!!!

Туман вяло колыхался, слегка порозовев от сияющего где-то в недостижимых небесах благословенного пылающего солнца.

— Она неживая! — с убеждением сказала Леночка. Говорить было немножко страшно, вдруг Гагача рассердится? Но Гагача ничего не сказала, только застыла, выпучив свои глаза. Думает, наверное, наказать детей или не наказывать?

— Дохлая! — закричал Кондрат-квадрат. — Дохлая мышь! У-у-у!

— Мышке холодно на ладони у вас, — сказал Федя.

Мышка лежала на ладони Гагачи, раскинув лапки. На лапках были маленькие розовые пальчики с коготками — так интересно! Жаль, что мёртвая…

— Сейчас, сказал Голос, и все дети закрутили головами, стараясь увидеть, откуда говорят. Это, наверное, телевизор такой волшебный, да! Иногда в тумане вдруг картинки разные появляются, а иногда просто Голос говорит. Бориска — глупый. Он боится Голоса, а Голос совсем не страшный. Только в тумане иногда страшно, но туман же не всегда! Иногда его много-много и тогда можно загадывать себе игрушки и мультики, а иногда его совсем мало. Он лежит под кроватями и молчит. Тогда видно, как вокруг лежат разные зайчики, медведи, паровозики, кубики. И прыгалка видна — большая, мягкая, — так интересно на ней кувыркаться! Вот только голова болит часто — не хочется на прыгалку бегать.

Леночке нравятся колечки и бусы, которых здесь много. Цепочки! Такие красивые! Кристина хитренькая — вон себе какие красивые бусы взяла — жёлтые, прозрачные! А Леночке достались только блестящие, жёлтые и тяжёлые. Федя сказал, потому что железные. Железо такое жёлтое и тяжёлое. Но зато камушки-огонёчки на цепочке висят… замечательные! А один камушек в колечке на мамины глазки похож — такой же синий. Леночка это колечко прячет. Когда тумана мало, а голова всё равно болит — можно тихонько в камушек посмотреть и маму вспомнить… сразу легче становится!