11 ноября 1909

* * *

Цветок засохший, душа моя!Мы снова двое – ты и я.Морская рыба на песке.Рот открыт в предсмертной тоске.Возможно биться, нельзя дышать...Над тихим морем – благодать.Над тихим морем – пустота:Ни дыма, ни паруса, ни креста.Солнечный свет отражает волна,Солнечный луч не достигает дна.Солнечный свет беспощаден и жгуч...Не было, нет, и не будет туч.Беспощаден и жгуч под солнцем песок.Рыбе томиться недолгий срок.Цветок засохший, душа моя!Мы снова двое – ты и я.

* * *

Тяжела, бесцветна и пустаНадмогильная плита.Имя стерто, даже рыжий мохИскривился и засох.Маргаритки беленький цветокДоживает краткий срок.Ива наклонила на скамьюТень дрожащую свою,Шелестом старается сказатьПроходящему; «Присядь!»Вдалеке, за серебром ракит,Серебро реки блестит.Сзади – старой церкви вышина,В землю вросшая стена.Над травой немеющих могилВетер веял, и застыл.Застывая, прошептал в тени:«Были бури. Сон настал. Усни!»

* * *

Мечты любимые, заветные мечты,Виденья радости – и красоты!Вы спите, нежные, в расписанных гробах,Нетленные, прекрасные, но прах.От ветра и лучей, в молчаньи пирамид,Таимы, – вы храните прежний вид.И только я один, по лестнице крутой,Схожу порой в молитвенный покой.Вы, неподвижные, встречаете меняУлыбкой прежде нежившего дня.Вы мне, безмолвные, спокойствием своим,Вновь говорите: «Рай недостижим!»И долго я смотрю на давние черты,Мечты заветные, мои мечты!И, скорбно уходя, я запираю дверь,Храня мой склеп надежд, мой склеп потерь.Едва коснется день прекрасного лица,Все станет пепл пред взором пришлеца.Мой потаенный храм, мой мир былых годов,Всё станет – ряд расписанных гробов.Пусть жизнь зовет, шумит, пусть новый вьется стяг.Я вас храню. Вас не увидит враг.

1910—1911

Родные степи

Вновь

Я вижу вас, родные степи,

Моя начальная любовь.

Е. Баратынский

По меже

Как ясно, как ласково небо!Как радостно реют стрижиВкруг церкви Бориса и Глеба!По горбику тесной межиИду, и дышу ароматомИ мяты, и зреющей ржи.За полем усатым, не сжатымКосами стучат косари.День медлит пред ярким закатом...Душа, насладись и умри!Всё это так странно знакомо,Как сон, что ласкал до зари.Итак, я вернулся, я – дома?Так здравствуй, июльская тишь,И ты, полевая истома,Убогость соломенных крышИ полосы желтого хлеба!Со свистом проносится стрижВкруг церкви Бориса и Глеба.

1910

Белкино

* * *

В полях забытые усадьбыСвой давний дозирают сон.И церкви сельские, простыеЗабыли про былые свадьбы,Про роскошь барских похорон.Дряхлеют парки вековыеС аллеями душистых лип.Над прудом, где гниют беседки,В тиши, в часы вечеровые,Лишь выпи слышен зыбкий всхлип.Выходит месяц, нежит веткиАкаций, нежит робость струй.Он помнит прошлые затеи,Шелк, кружева, на косах сетки,Смех, шепот, быстрый поцелуй.Теперь всё тихо. По аллееЛишь жаба, волочась, ползетДа еж проходит осторожно...И всё бессильней, всё грустнееСгибаются столбы ворот.Лишь в бурю, осенью, тревожноПарк стонет громко, как больной,Стряхнуть стараясь ужас сонный...Старик! жить дважды невозможно;Ты вдруг проснешься, пробужденныйВнезапно взвизгнувшей пилой!

1910—1911