VI. Бури в стакане воды

Услышав крик и шум семейной, бурной сцены,Я голос тетеньки и Даши узнаю,Почтенной нянюшки, и в комнату моюПорой доносится сквозь тоненькие стеныОжесточенный спор. За съеденный калач,За сломанный стакан, горшочек манной каши —Вся ярость тетеньки и озлобленье Даши,Весь этот ад, и крик неистовый, и плач.Так в кухне каждый день у них едва не драка.Но тетя на свою противницу глядит,Храня презрительный и величавый вид,А Даша – вне себя, она – краснее рака...Неутолимая, смертельная вражда:Как много хитростей им нужно и труда,Чтоб уколоть врага, чтоб чем-нибудь обидеть!Так только женщины умеют ненавидеть.С душою деспота, когда бы не жилаВ России нянюшка, а в Риме, в век античный,Она бы сумрачным Тиберием былаИль грозным Клавдием. Но в век наш прозаичныйЕе владычества не признают. Меж темЕй хочется в семье царить и править всем.И в кофте ситцевой, с надменными губами,И острым носиком, и хитрыми глазами,Проворная, как мышь, но с важностью лица,По дому бегает, хлопочет без конца,На взрослых и детей кричит, дает советы...Пророческие сны, народные приметы,И новости газет, и жития святых,Секреты кушаний и сплетни о родных,Рецепты всех лекарств и тайны всех настоек —Скрывает ум ее, находчив, смел и боек.И Даша, в нянюшках лет тридцать прослужив,С любовью в памяти хранит благоговейнойПреданья старины и хроники семейной, —Житейских случаев – она живой архив.Расскажет вам о том, как Тата на крестинахПапаше крестному испортила халат,И был ли с кашею пирог на именинахИли с вязигою лет шесть тому назад.Порой случается, что няня глупой сплетнейИль даже дерзостью хозяйку оскорбит.«Я вам даю расчет!..» – ей барыня кричитВ негодовании. Но Даша безответней,Смирней овечки вдруг становится. В слезахУ доброй госпожи валяется в ногах,Целует руки ей, и кается, и молит,Пока ей барыня остаться не позволит.Тогда, свой прежний вид обиженный храня,Начнет она мести и чистить мебель щеткой,И моет все полы, и делается кроткойИ добродетельной, но только на два дня.Потом не выдержит, и снова – крики, споры,И жажда властвовать, и прежние раздоры.Что делать? Жить она не может без семьи:Она исчахла бы от грусти одинокойБез тех, с кем ссорится всю жизнь, полна глубокой,Но скрытой верности и преданной любви.Одни лишь девочки ей дороги на свете:И ненавистна всем, презрительна и зла,Она всю нежность им, всю душу отдала.И «нянечку» свою недаром любят дети:Я знаю, злобные, надменные чертыИ хитрые глаза становятся добрее, —Как будто в отблеске духовной красоты, —А руки жесткие любовней и нежнее, Когда детей она в уютную кровать,Крестя с молитвою, укладывает спать.Опустит занавес, поправит одеяло,Посмотрит издали в последний раз на них,И этот взор любви так светел, добр и тих:«Она не злая, – нет!» – подумаешь, бывало.

VII. Мама

Она – не модный тип литературной дамы:«Сонату Крейцера» не может в пять минутПодробно разобрать и автора на судПривлечь, и заключить: «Я здесь не вижу драмы!..»Не режет в перламутр оправленным ножомИзящные листы французских книг ЛёмерраИ не бранит, гордясь критическим чутьем,Столь непонятного для русских дам Флобера;И в светской болтовне, как будто невзначай,Ни мыслью книжною, ни фразой либеральнойНе думает блеснуть, и, разливая чай,Не хвалит Paul Bourget с улыбкою банальной...В лице глубокая печаль и доброта,Она застенчива, спокойна и проста,И, вместо умных книг, лишь предана заботеО кашле Наточки, о кушанье, дровах,О шубках для зимы – об этих мелочах,Что иногда важней серьезных дел. В капотеДомашнем, стареньком, наружностью своейНе занимается и хочет некрасивойИ старше лет своих казаться: для детейОна живет. Но я считал ее ленивойИ опустившейся. Я помню, иногдаОни к ней прибегут: «Пусти нас на качели!»Но мама много раз клялась, что никогдаНе пустить, а меж тем, они достигнут цели.«Родная, милая!..» и, наконец, онаУступит, ласками детей побеждена,Хоть слышать, бедная, не может хладнокровно,Как подозрительно скрипят гнилые бревна.При первой шалости детей она опятьПрибегнуть к строгости решается, горюет,Что портит девочек, что слишком их балует,И все-таки ни в чем не может отказать.Она казалась мне такой обыкновенной,Такою слабою... Потом я видел разЕе в несчастии: я помню, в трудный час,Почти веселая, с улыбкой неизменной,Она была еще спокойней. В эту ночьЛежала при смерти ее родная дочь.Я чувствовал, что смерть подходит к изголовьюЛюбимой женщины... Со всей моей любовьюЯ был беспомощен и жалок, как дитя.А мать легко, без слез, как будто бы шутя,Что нужно делала и что-то говорилаПростое, нежное... На выраженье глаз,На кроткое лицо взглянув, – какая силаУ этой женщины, я понял в первый раз.