LХХХVII

Слуга пришел с вечерним самоваром;Сергей дал два рубля ему на чай;И тот в восторге, с трогательным жаром,Благодарил и кланялся: «Прощай,Хороший, добрый барин! ПриезжайОпять в Боржом». Свеча во мгле мерцалаИ одиночество напоминала.

LXXXVIII

Вдруг сделалось себя ему так жаль;И безнадежною была печаль,Как дождь ночной, унылый, однозвучный;Казалась жизни сумрачная дальПустынею холодной, мертвой, скучной.Он снова брошен всеми, одинок...На старенький дорожный сундучок

LXXXIX

Он сел... Хотелось умереть Сергею...Сверчок умолк, и самовар потух...Чуть слышалось жужжанье сонных мух…И он подумал вдруг: «А что-то с нею?»От этой мысли захватило дух,И сердце сжалось: вновь оно любило,С тоской отчаянья, с безумной силой!

ХС

Вдруг в двери легкий стук... Он отворил...«Как, Вера... вы?» – пред ней он отступил.Она под черной, длинною вуалью,Вся бледная, дрожала; взор молилО чем-то с тихой, робкою печалью.«Прости, Сережа, мне, – я не могла...Уж не сердись, мой милый, что пришла...»

XCI

Убитый, жалкий, ноги обнимая,Края одежды, мокрой от дождя,Он целовал и повторял, рыдая:«Ты ль это, Bеpa?.. Недостоин яТебя, родная, деточка моя...»И с беспредельным, жгучим состраданьемОн грел ей руки влажные дыханьем.

ХСII

Покорно, ослабев, все существоВ ней отдавалось нежности егоС доверием, как материнской ласке.Она в тот миг, не помня ничего,В изнеможенье, закрывая глазки,Склонив головку бедную свою, Шептала: «Господи, как я люблю!

ХСIII

Я слабая и жалкая, ты видишь,Уж я тебе всем сердцем отдаюсь;Ты можешь зло мне сделать, – не боюсь;Ведь деточку свою ты не обидишь...Люблю – и не скрываю, не борюсь...А знаешь, шла я по лесной дорожке, —Там сыро, страшно!..» – «Бедненькие ножки!..

XCIV

Совсем холодные!» – Ее жалелОн как дитя больное, со слезамиЛаская, ножки маленькие грел,Как птенчиков озябнувших, рукамиИ поцелуями... Но мрак густел.«Пopa!» – он встал, и с грустью молчаливойОни простились... Он уснул счастливый.

XCV

……………………………………..

XCVI

Кончался август; с ласкою печальнойГлядело солнце; мягок и душистВ тени лесных тропинок желтый лист;А небосвод, глубокий и хрустальный,Прозрачен, звонок, холоден и чист,И с утренней росой на георгиныЛожатся нити тонкой паутины.

XCVII

Как веянье отрадной тишины,Предсмертный сон объемлет мир неслышно,Но грезы смерти негою полны,Как счастья и любви живые сны.Вознесся лес таинственно и пышно,Как золотой, великолепный храм,К пустынным, ярко-синим небесам;

XCVIII

Трепещущий, с улыбкою покорной,Он, как жених – невесты, смерти ждет;Она к нему, желанная, придетПрекрасней жизни, с лаской благотворной...Зачем, о смерть, твой радостный приходВ природе мы одни лишь, дети праха,Клянем, полны отчаянья и страха?..

XCIX

Сергей испуган жизнью и смущен;Счастливым дням не доверяет он:Так узник бедный, к воздуху темницыДавно привыкший, солнцем ослепленИ, отвращая взоры от денницы,Он все грустит в дубровах и степяхО сумраке тюремном и цепях.

С

Ужель опять Забелин мой тоскует?Ужель к нему вернулся прежний сплин?Он говорит: «Люблю», ее целует —И думает: «Я – муж, я – семьянин,Уж никогда не буду я один,И днем, и ночью – всюду, вечно с нею...»От этой мысли холодно Сергею.

CI

Наедине он рассуждает так:«Легко сказать – жениться!.. Это шагНепоправимый; разбирая строго,Обуза тяжкая – законный брак;И, право, в одиночестве так многоПоэзии...» Горюет всей душойСергей о жизни вольной, холостой.