XLIII

Отец по службе ездил за границу,На попеченье старой немки домС детьми покинув; и старушка в НиццуПисала аккуратно обо всем.Порой от мамы нежную страницуС отцовским кратким деловым письмомИ с ящиком конфет мы получали,И забывал я о моей печали.

XLIV

Бывало, с горстью лакомых конфет,С растрепанным арабских сказок томомСадился я туда, где ярче светЗнакомой лампы на столе знакомом,И большего, казалось, счастья нет,Чем шоколад с благоуханным ромом.Был сумерек уютный тихий час;В стекле шумел голубоватый газ.

XLV

Я до сих пор люблю, Шехеразада,Твоих султанов, евнухов и жен,Скитаньями волшебными СиндбадаИ лампой Алладиновой пленен.Порой – увы! – среди чудес БагдадаЯ, лакомством и книгой увлечен,Мать забывал, как забывают дети, —Как будто не было ее на свете,

XLVI

И только в горе вспоминал опять.Из Ревеля почтенная старушкаУмела так хозяйством управлять,Чтоб лишняя не тратилась полушка:Случится ль детям что-нибудь сломать,В буфете ль чая пропадет осьмушка, —Она весь дом бранила без конца,Предвидя строгий выговор отца.

XLVII

Я помню туфли, темные капоты,Седые букли, круглые очки,Чепец, морщины, полные заботы,И ночью трепет старческой руки,Когда она записывала счетыИ все твердила: «Рубль за башмаки...Картофель десять, масло три копейки...»И цифру к цифре ставила в линейки.

XLVIII

Старушки тень я видел на стенеОгромную, поднять не смея взгляда:И магией порой казались мнеВсе эти банки, шпильки и помада,Щипцы на свечке в трепетном огне, —От них знакомый едкий запах чада:Она седую жиденькую прядьПривыкла на ночь в букли завивать.

XLIX

До старости была она кокеткой:И, сморщившись давно и пожелтев, —Хотя у нас бывали гости редко, —С лукавством трогательным старых девШиньон свой древний, с новой черной сеткой,На голову дрожащую надев,Еще пришпилит красненькую ленту,И как бедняжка рада комплименту!

L

Душа моя печальна и светла,И жалко мне моей старушки дряхлой.Священна жизнь, хотя бы то былаНевидимая жизнь былинки чахлой.Мы любим, славя громкие дела,Чтоб от людей великих кровью пахло, —Но подвиг есть и в серых скучных днях,В невидимых презренных мелочах.

LI

Старушки взгляд всегда был жив и зорок:К нам девушкой молоденькой вошлаИ поседела, сгорбилась, лет сорокС детьми возилась, жизнь им отдала.Ей каждый грош чужой был свят и дорог...Амалии Христьяновне – хвала:Она свершила подвиг без награды,Как мало в жизни было ей отрады!

LII

Как много скуки, горестных минут,Людских обид, и холода, и злости!И вот она забыта, и гниютВ неведомой могиле на погосте,Найдя последний отдых и приют,Измученные старческие кости...Как по земле – теней людских тьмы тем, —И ты пришла, – Бог весть куда, зачем...

LIII

Увы, что значит эта жизнь? Над нею,Как над загадкой темною, стою,Мучительный, чем над судьбой твоею,Герой бессмертный, – душу предаюВопросам горьким, отвечать не смею...Неведомых героев я пою.Простых людей, о, Муза, помоги мнеВосславить миру в сладкозвучном гимне.

LIV

Да будут же стихи мои полныГармонией спокойной и унылой.Ничтожество могильной тишиныМгновенный шум великих дел покрыло:Последний будет первым, – все равны.Как то поют, что в древнем Риме было, —В торжественных октавах я поюАмалию Христьяновну мою.

LV

Старушка Эмма у нее гостилаВ очках и тоже в буклях, как сестра.Я помню всех, кого взяла могила,Как будто видел лица их вчера.Амалия Христьяновна любила,С ней наслаждаясь кофием с утраИ ревельскими кильками в жестянках, —Посплетничать о кухне и служанках.