Октябрь (?) 1943

Утешение

Когда с победой мы придем домой, Изведаем почет и славу, И, ношу горя сбросив со спины, Мы радость обретем по праву. О нашей трудной, длительной борьбе Живую быль расскажем детям, И мы, волнуя юные сердца, Сочувствие и пониманье встретим. Мы скажем:    — Ни подарков, ни цветов, Ни славословий нам не надо. Победы всенародной светлый день — Вот наша общая награда. Когда домой вернемся мы, друзья, — Как прежде, для беседы жаркой Мы встретимся и будем пить кумыс И наши песни петь за чаркой. Друг, не печалься, этот день взойдет, Должны надежды наши сбыться, Увидим мы казанский кремль, когда Падет германская темница. Придет Москва и нас освободит, Казань избавит нас от муки, Мы выйдем, как «Челюскин» изо    льда, Пожмем протянутые руки. Победу мы отпразднуем, друзья, Мы это право заслужили, — До смерти — твердостью и чистотой Священной клятвы дорожили…

Октябрь (?) 1943

Другу

(А. А.)[8]

Друг, не горюй, что рано мы уходим. Кто жизнь свою, скажи, купил навек? Ведь годы ограничены той жизнью, Которую избрал сам человек. Не время меж рождением и смертью Одно определяет жизни срок, — Быть может, наша кровь, что здесь    прольется, Прекрасного бессмертия исток. Дал клятву я: жизнь посвятить народу, Стране своей — отчизне всех отчизн. Для этого, хотя бы жил столетья, Ты разве бы свою не отдал жизнь?! Как долгой ночью солнечного света, Так жду в застенке с родины вестей. Какая сила — даже на чужбине — Дыханье слышать родины своей! Чем, шкуру сохранив, забыть о чести, О, пусть я лучше стану мертвецом! Какая ж это жизнь, когда отчизна, Как Каину, плюет тебе в лицо! Такого «счастья» мне совсем не надо. Уж лучше гибель — нет обиды тут! Не стану чужаком в краю родимом, Где даже мне воды не подадут. Мой друг, ведь наша жизнь — она лишь    искра Всей жизни родины, страны побед. Пусть мы погаснем — от бесстрашной    смерти В отчизне нашей ярче вспыхнет свет. И этой смертью подтвердим мы верность, О смелости узнает вся страна. Не этими ли чувствами большими, О друг мой, наша молодость сильна?! И если молодости ствол подрубят, В народе корни не исчезнут ввек. И скажут юные:    — Вот так, отважно, Смерть должен встретить каждый    человек!

Октябрь 1943

Горная река

Что так шумна, бурна, Стремительна река, Хоть здесь ее волна В раскате широка? О чем ревут валы В кипенье седины? То ль яростью полны, То ль чем устрашены? Утихнет вдруг, зальет Окрестные луга И ласково поет, Плеща о берега. То вновь среди теснин Гремит о валуны, Спеша в простор долин, Бросает падуны. Иль чьею волей злой Встревожена вода, Изменчива порой, Стремительна всегда? Не удержался я И у реки спросил: — Что ты шумишь, кипишь, Поток смятенных сил? Ответила река: — Свободою одной Я грезила века В темницах под землей. В глубоких тайниках Ждала я сотни лет И вырвалась в горах На волю, в мир, на свет. Накопленную страсть, И ненависть мою, И счастье каждый час Всей мощью волн пою. Теперь свободна я, Привольно дышит грудь, — Прекрасна жизнь моя, Надежен дальний путь. Я солнцу песнь пою, Над рабством я смеюсь, — Вот почему шумлю И бурно вдаль стремлюсь.

28 октября 1943

Буря

Взыграла буря, нам глаза слепя; С дороги сбившись, кони стали. За снежной пеленой, невдалеке, Огни деревни засверкали. Застыли ноги. Средь сугробов нас Жестокий ветер гнал с налета, И, до избы какой-то добредя, Мы принялись стучать в ворота. Казалось: не согреться нам…    И вот В избе гостеприимной этой Теплом нежданным нас встречает печь И лампа — целым морем света! Хотелось нам добраться через час До станции, но вьюга в поле Дорогу мигом замела, и мы Сюда попали поневоле. В избу мы вносим холод, и в сердцах Мы проклинаем ветер жгучий. И тут, улыбку нам даря,    она Выходит, как луна из тучи. Взглянул и замер я.    Глаз отвести Не в состоянье.    Что со мною? Казалось мне: я встретился с Зухрой. Казалось мне: я встретился с Лейлою. Не описать мне красоты такой. Чтó стройный тополь перед нею? А брови серповидные ее? А губы — лепестков нежнее? Не описать мне этих нежных щек, Ни этих ямок, ни румянца, Ни темно-карих глаз… Не описать Ресниц порхающего танца. Нет, все не то…    Здороваясь, она Нам взгляд глубокий подарила, И вдруг согрелся я, и сердце вновь Наполнилось кипучей силой. Снег застил нам луну, и долго мы, С дороги сбившись, шли по кругу. Нас вьюга чудом привела к луне, А мы бранили эту вьюгу! И девушка за стол сажает нас И медом потчует и чаем. Пускай тяжелый путь нам предстоит, — Сидим и юность вспоминаем. Утихла вьюга. На дворе — луна. Мой друг накинул свой тулуп на плечи, Заторопился, точно протрезвев, Прервал взволнованные речи. Мы тронулись.    Как тихо! И плывет Луна в мерцающей лазури. Ах, для чего мне тихая луна! Душа моя желает бури! И сердце ноет, что-то потеряв, Встают виденья пред глазами, Клубится пламя в сердце у меня — Ветров и ураганов пламя. Зачем ты, вьюга, завела меня В поля бескрайные, чужие, Свалила с ног и бросила меня В ее ресницы колдовские? Моя луна осталась позади, В снегу летучем потонула, И слишком быстро молодость моя, Так быстро в бурях промелькнула. Пускай тебя швырнет то в жар, то в    лед, Закружит в поле…    Разве наши Стремительные бури во сто крат Застоя тихого не краше? вернуться

8

Стихотворение обращено к татарскому детскому писателю Абдулле Алишу, вместе с которым Муса Джалиль воевал. Алиш тоже был в плену и расстрелян фашистами в сентябре 1944 г. в Берлине.